Дмитрий Янковский «Кровь океана»

Гигантская сухопутная каракатица – это весьма достойная добыча.

Правильная, так скажем. Гораздо правильнее, чем каменный краб, плезиозавр или даже аквамен. Один удар гарпуном – и месяц спокойной сытой жизни обеспечен.

Надо только суметь нанести этот самый точный удар. Надо знать наверняка, куда бить, с какой силой и в какой момент. И самое главное, надо иметь цельнометаллические яйца, чтобы вообще рискнуть выйти против сухопутной каракатицы.

С рогатиной на гризли ходили когда-нибудь? Вот именно.

Жители прибрежного поселка в основной массе обладателями стальных яиц не являлись (у них это называлось «дураков нет»), поэтому желающих ходить на каракатицу, кроме Уэйна Симпсона, всегда было исчезающе мало. Вольные охотники предпочитали добывать каменного краба, хотя его панцирь разве что из базуки пробить можно, плезиозавра, хотя этакий гигант одним движением может перевернуть моторку, и на аквамена, который, обладая зачатками разума, вообще является самой опасной и коварной морской тварью, хоть и не так велик, как остальные.

Но только не на мягкотелую, такую неуклюжую, такую неповоротливую сухопутную каракатицу, сепиола фантазма, если по-научному, отдельные внутренние органы которой стоят на черном рынке бешеных денег. Забавно, правда? Нет, понятно, конечно, что охотникам с этих чудовищных барышей лишь жалкие центы перепадают, но все же это такие центы, на которые в современной Америке можно жить припеваючи. Раньше вот, в мирное и сытое время, было не прожить, а теперь, после Атлантического инцидента, – запросто.

Уэйн Симпсон, в принципе, особо не возражал против такого расклада. Зачем бы ему конкуренты? Низачем ему, прямо скажем, конкуренты. Свободная конкуренция, возможно, в самом деле является двигателем коммерции, но это только в том случае, когда экономика государства здорова и крутится без остановки на благо всех граждан. Когда же страна почти полностью разрушена и превращена в соленую грязь под ногами, экономика вообще прекратила свое существование, а граждане вынуждены ежедневно рисковать головой, добывая себе пропитание, конкуренция становится ненужным и чрезвычайно досадным препятствием на пути к сытому желудку.

Невозмутимо поправив оттягивавшую плечо массивную гарпунную пушку, Уэйн зашагал по болоту, взяв за временный ориентир солнце, неторопливо опускавшееся в океан.

Самодельная гарпунная пушка Уэйна Симпсона была собственноручно выточена им на станке из внушительной цилиндрической болванки нержавеющей жаропрочной стали. Охотник любовно оснастил ее кольцевым зенитным прицелом в виде металлической паутины и заряжал массивным гарпуном. В качестве метательного заряда Уэйн предпочитал использовать черный порох собственного изготовления, а не стандартные патроны для помповых ружей.

За стопкой ледяной русской водки Уэйн мог долго объяснять собутыльникам целесообразность такого подхода в терминах баллистики, но на самом деле руководствовался в первую очередь дешевизной производства. Его шаровая мельница приводилась в действие бесплатным ветром, постоянно дувшим в это время года на Восточном побережье, а серой и селитрой были забиты фермерские хранилища в десяти милях к западу от приморского поселка, так что порох обходился охотнику меньше чем в юань за три унции, даже если считать горючее, сожженное мощным пикапом фирмы «Грэйт Уолл» при доставке необходимых для изготовления пороха химикатов с разрушенных складов.

Вообще-то на американском континенте уже много лет в ходу была метрическая система мер, но Уэйн постоянно путался, поскольку с детства привык считать расстояние в милях и футах, а вес в фунтах и унциях. Еще пару лет назад он даже юани и рубли по привычке переводил в доллары, но потом все же бросил, поскольку курс бакса все это время падал столь стремительно, что в самом деле проще было заниматься взаиморасчетами с внешним миром в какой-нибудь стабильной валюте.

Удерживая гарпунную пушку на плече, как какой-нибудь Шварценеггер в лучшие годы, прикрыв лицо москитной сеткой, свисавшей с полей камуфляжной армейской панамы, Уэйн осторожно двигался почти по пояс в теплой солоноватой воде. Несмотря на тонкую кисею перистых облаков, закатное солнце слепило, отражаясь от подернутой рябью болотной глади. Один из запасных гарпунов охотник отстегнул от рюкзака и использовал в качестве посоха, держа его острием вверх и прощупывая топкое дно алюминиевым древком.

Пушка на плече Уэйна весила полных двадцать килограммов, плюс запасные гарпуны, притороченные к рюкзаку, плюс укороченный российский автомат с тремя магазинами, плюс мачете на поясе… Проникшая под одежду вода пощипывала тело едкой морской солью, гнилостные болотные испарения тяжко стелились по поверхности воды. Какой-нибудь городской пижон уже давно запищал бы от таких неимоверных лишений, но Уэйн Симпсон вырос в прибрежном поселке и хорошо знал, каким потом и кровью достается здесь каждый заработанный доллар. Так было еще тогда, когда Штаты являлись величайшей и могущественнейшей страной на планете, а люди его народности запросто могли позволить себе жить на подачки правительства или доходы с казино в резервациях.

Однако лично он, Уэйн Симпсон, не мог себе этого позволить. Никогда. В его жилах текла кровь гордых сименолов, единственного индейского племени, до сих пор не подписавшего унизительного мирного договора с правительством Соединенных Штатов. Это не только делало Уэйна коренным жителем Америки, вокруг которых последние полвека подобно назойливой мошкаре вились представители всевозможных фондов социальной помощи, искупая чудовищный геноцид индейцев со стороны белых переселенцев. Это также накладывало на него определенные ограничения морального плана. Поэтому Уэйн Симпсон был привычен в поте лица добывать хлеб свой, брезгуя халявой от щедрот бледнолицых, которая развращала его народ, превращая тот в сборище пьяниц и презренных коммерсантов.

Некоторые охотники пользовались на болотах легкими каноэ или пирогами, чтобы не сгибаться под тяжестью амуниции и добычи. Но, по мнению Уэйна, от лодки в их деле случалось больше беспокойства, чем пользы, так как местные соленые болота были мелкими, и посреди них торчало множество заросших травой островков. В таких условиях чаще приходится тянуть плавсредство волоком, чем плыть на нем. Или делать большие крюки, обходя стороной обширные участки суши, а это драгоценное время.

Своя пирога у Уэйна, конечно, была. Куда же настоящему индейцу без пироги? Но он оставлял ее далеко на границе свободной воды, только чтобы загрузить потом разделанной тушей добычи.

Кроме того, что с лодкой было слишком много возни, Симпсон не использовал ее еще по одной, куда более важной причине. В случае неожиданного нападения боец должен уверенно стоять на ногах, что совершенно невозможно в неустойчивой пироге. Если от хорошего взмаха гарпуном сам вывалишься за борт и плашмя плюхнешься в воду, последствия могут быть самыми непредсказуемыми. Куда правильнее ощущать под подошвами резиновых сапог дно, когда из камышей в любую секунду может вынырнуть незаметно подкравшаяся тварь.

Некоторые особо ретивые молодые охотники привозили с материка плоскодонные катера с приводом от воздушного винта и лихо носились на них по болотам. Стоять в них действительно можно было твердо. Но моторы и винты создавали слишком много шума, который в тиши болот привлекал в товарных количествах всякую мерзость. В общем, с ветерком кататься на этих штуках в любом случае долго не получалось. Совсем недавно, пару дней назад, сгинули тут трое ребят, решившие добыть  гигантского краба при помощи такого катера и реактивного гранатомета. С тех пор не видал их никто, что характерно.

– Чебурашкино дерьмо, – сокрушенно проговорил Уэйн по-русски.

Затейливым русским ругательствам выучил его Вадим – бывший напарник по нелегальной охоте. Еще в прошлом году они охотились вместе, у Вадима получалось отлично, хоть он и был типичным бледнолицым – бывший российский военный из пришедших в Америку с первыми гуманитарными конвоями после Большой волны. Выслужив свой год по контракту, уволился и остался в Америке.

Когда-то в США ломились сотни тысяч нелегальных эмигрантов, а теперь остаться здесь жить мог только абсолютно сумасшедший экстремал.

Вадим именно таким и был – сибиряк за шесть футов ростом и весом в двести фунтов, ходивший у себя в родных снегах на волков и медведей. Хороший парень. Силой обделен не был, а вот скорости ему порой катастрофически не хватало. Из-за чего и закончил жизнь не лучшим образом – в клешнях гигантского каменного краба.

После того случая Уэйн на крабов больше не охотился принципиально. Мстить безмозглым тварям было бессмысленно, а неприятных воспоминаний осталось много. Да и панцирь у них такой, стоит напомнить, что только из реактивного гранатомета пробить можно, а выстрелы к нему достать непросто, и стоили они в прошлом году под сотню юаней за штуку, а сколько стоят теперь, при галопирующей инфляции, – даже представить страшно.

Куда практичнее выслеживать сухопутных каракатиц. Дичь, конечно, тоже очень непростая, даже слишком непростая, настолько непростая, что другие охотники откровенно ссут на нее ходить, но простой дичи нынче не осталось вовсе. По крайней мере, каракатицу, в отличие от остальных тварей, при соответствующей сноровке и мастерстве можно добыть при помощи самодельной гарпунной пушки, без особых затей и лишних затрат – если только иметь цельнометаллические яйца, чтобы в последний момент не дрогнуть перед столь чудовищным противником.

Шум прибоя в полумиле от берега почти не был слышен. Если бы задувало с океана, то грохот волн, расшибавшихся об утрамбованный песок узкого пляжа, разносился бы намного дальше, но ветер, наоборот, напирал с берега, пригибая стебли диких болотных трав. Сёрферы, некогда съезжавшиеся в эти места, такое направление ветра называли «оффшором» и любили безмерно, так как при нем не ломает волну. Вот только их тут уже давно никто не видал, и вряд ли кто теперь увидит когда.

Их времена прошли безвозвратно. Теперь на Восточном побережье правили бал совсем другие герои, чью жизнь, чаще всего недолгую, наполнял куда больший риск, чем тот, которым любили бахвалиться загорелые парни с крепким прессом и остроносыми досками.

Уэйн Симпсон как раз и был одним из таких искателей приключений, не сумевших или не пожелавших обеспечить себе спокойную жизнь в глубине континента.

Впрочем, старомодное понятие «спокойная» сегодня почти не имело в Америке смысла. Ну, чем краснокожий Уэйн, согнанный искусственным цунами полуторакилометровой высоты с земли своих предков, мог заработать на жизнь в любом из уцелевших мегаполисов, переполненных беженцами, которым тоже позарез нужна работа? В лучшем случае пришлось бы мыть посуду в ресторане для оккупационных войск или дерьмо выгребать на окраинах из полуразрушенной системы канализации. Чебурашкино дерьмо, как сказал бы Вадим.

Но главное, что удерживало Симпсона от попыток покинуть опасную прибрежную зону, – это мысль о воображаемом бледнолицем выродке, который станет им командовать, заставляя горбатиться за гроши. О мерзком потомке того гнусного янки, который стрелял в предков Уэйна из штуцера или продавал им одеяла, зараженные оспой. Для индейца воля дороже денег – ну, по крайней мере, дороже тех денег, которые можно выручить за мытье посуды в вонючей закусочной. А воли на смертельно опасном побережье, в зоне активных боевых действий, было хоть отбавляй. Да и некоторые деньги водились.

Остро пахло стоялой морской водой и гниющими водорослями. Вокруг головы индейца роились облака комаров и гнуса, но причинить ему особого ущерба они не могли: лицо прикрывала москитная сетка, а под одеждой Уэйн носил крупноячеистую накидку, лично сплетенную из толстой веревки. Она почти ничего не весила, не держала тепла, практически не впитывала влаги, зато не давала ткани вплотную прилегать к телу, и комары благодаря этому не могли добраться до кожи, оставаясь голодными и злыми, как супермодели из модных журналов прошлого.

Обширное соленое болото, какие в здешних местах называли маршами, тянулось во все стороны, насколько хватало глаз. Лишь на северо-западе можно было разглядеть устоявшие после Большой волны бетонные столбы, торчавшие вдоль проходившей здесь когда-то автострады. Местность как местность, ничего особенного, но именно образовавшаяся после грандиозного цунами топь стала для здешних охотников-нелегалов и кормилицей, и средством заработка.

И убийцей, если допустить непростительную ошибку.

Порой, когда кто-то из охотничьего поселка пропадал бесследно, о нем говорили: «Крепко не повезло». Но Уэйн не верил в везение. Все тридцать пять прожитых им лет наглядно демонстрировали, что победу в чем бы то ни было, будь то охота на инопланетных тварей или американский футбол, приносит не слепой случай, а точный расчет, наработанные умения, острый и быстрый ум, молниеносная реакция и отменная выносливость. Без этих качеств на соленых болотах делать нечего, но многие все же совались сюда наудачу за длинным юанем и, разумеется, быстро пропадали тут навсегда.

Собственное везение еще нужно уметь правильно построить, бэби.

Сухопутный профан из Лас-Вегаса, не знающий всех тонкостей ремесла, мог бы опрометчиво решить, что охотиться лучше в океане, а не на болотах, так как дичи в открытом море попадается не в пример больше. Но столь недальновидный подход сразу выдал бы человека, понятия не имеющего, какими трофеями можно поживиться в здешних местах. Или, рассматривая вопрос с другой стороны, чьим трофеем можно стать – как здесь, так и в океане. Особенно в океане, стоит подчеркнуть.

После случившейся пять лет назад катастрофы, уничтожившей добрую половину мира, особенностью современной морской охоты стало как раз то, что чем меньше дичи ты встретишь на пути, тем больше у тебя шансов вернуться домой с трофеем. Две твари сразу – уже непозволительно много даже для небольшого хорошо вооруженного отряда. А вот если одна и при этом не очень крупная, имеются определенные шансы ее упромыслить. Даже в одиночку, если ты не лыком шит и оружие у тебя для этого дела имеется подходящее.

Тем и хороша была самодельная пушка Уэйна, что затачивалась под совершенно конкретные задачи и имела целый ряд преимуществ перед стандартным армейским вооружением.

Во-первых, в отличие от реактивного гранатомета гарпун не разносил жертву в клочья, что было важно с коммерческой точки зрения, так как правильно разделанную тушу продать намного легче, чем кучу ошметков. Во-вторых, гарпун, несмотря на скромность входного отверстия, обладал солидным останавливающим действием – проще говоря, валил противника сразу и наглухо, разрывая ему кровеносную систему широким стальным лезвием по всему пути прохождения. Единственным надежным способом остановить тварей огромных и мощных, почти не чувствительных к боли, не реагирующих на удары, не знающих контузии, было быстрое обескровливание.

В общем, хорошо пристрелянная гарпунная пушка с допотопным зенитным прицелом, при помощи которого так удобно брать необходимое упреждение, представляла собой весьма функциональное охотничье оружие.

Скинув пушку с плеча на ближайшую болотную кочку, Уэйн уселся рядом, оставаясь по колено в воде, и перевел дух. Вроде и привык таскать тяжести, но сегодня длительное путешествие по болоту здорово его утомило. Не мальчик уже, игроки в американский футбол в таком возрасте на тренерскую работу уходят. И еще жара… Хорошо хоть ветер поддувает и облака немного фильтруют солнечный свет. Вода в болоте была теплее воздуха, и хотя льняные штаны и тонкая хлопковая ветровка промокли насквозь, от жары это почти не спасало.

Новички, решившие стать охотниками, поначалу всегда одеваются в армейский камуфляж, и только потом, набравшись опыта, если удается выжить, начинают подбирать себе другую одежду, в зависимости от индивидуальных потребностей. Уэйн, к примеру, считал армейскую камуфляжную униформу слишком толстой, слишком жаркой и слишком тяжелой, особенно когда намокнет, а подобное случалось с первых же минут охоты. У нее было всего одно преимущество – маскировочный цвет, да и то раскраска далеко не всегда соответствовала цветовой структуре местности. Куда проще при помощи нескольких баллончиков с краской и десятка лоскутов старой ветоши довести до ума более удобную и менее дорогую одежду, которая в любом случае служила здесь недолго.

След гигантской каракатицы охотник обнаружил утром прямо из дома, который он оборудовал себе в заброшенном маяке на краю поселка. Установленный на верхней площадке телескоп-рефрактор позволял экономить массу сил и времени, давая возможность осмотреть лежавшее к северу болото на предмет наличия дичи. Самих тварей с такого расстояния разглядеть было невозможно, маскировались они отменно, меняя цвет подобно хамелеонам или камбалам, в зависимости от окружающей местности. Однако, проползая через солончаки, высохшие посреди болота на безжалостном летнем солнце, каракатицы оставляли следы, хорошо видимые на ровной белой поверхности. По ним опытный охотник мог не только определить направление, в котором двигался морской хищник, но и прикинуть примерное время, когда это произошло.

Подобная дистанционная разведка здорово помогала, конечно, но исход охоты все равно определялся на месте, и никогда невозможно было сказать с уверенностью, каким он будет. Иногда удавалось добыть очень сложную дичь, того же гигантского мраморного краба, к примеру, а порой какой-нибудь хиленький двуглавый змеехвост, размером не больше школьного автобуса, проявлял невиданную агрессию и убивал охотника раньше, чем тот успевал осознать допущенную ошибку.

Основная проблема состояла в том, что твари, принесенные из космоса рухнувшим в океан огромным астероидом, очень быстро мутировали, приспосабливаясь к широкому спектру стремительно меняющихся условий. Генетический код был у них предельно гибким. На серьезную коррекцию тела у пришельцев уходили не годы, даже не месяцы, – даже не недели! – а считанные сутки.

Дело усугублялось наличием у инопланетных тварей мощной телепатической коммуникации, объединявшей их мозги в единую, дистанционно связанную нейронную сеть. Стоило одному из них вляпаться в неприятную ситуацию, как другим тут же становилось об этом известно, и они быстренько начинали видоизменяться, перестраивая свои организмы ради новых защитных или атакующих функций. За счет чего и каким образом происходят столь ураганные управляемые метаморфозы, ученые пока ответить не могли.

Говорили, что у тварей есть Старшие, некие высшие особи, мудрые огромные мозги с плавниками, которые руководят ордами менее интеллектуальных тварей и искусственно выращенным биологическим оружием, по сравнению с хозяевами совсем тупым и созданным на месте из подручного материала – вроде сухопутных каракатиц, каменных крабов, плезиозавров или панцирных рыб плакодерм. Старших также называли атлантами. И хотя Уэйн за четыре года жизни на побережье ни с кем разумнее двуногих двоякодышащих саламандр не встречался, поверить в наличие высшего разума в среде пришельцев ему было несложно. Хотя бы потому, что они ведь долбанные пришельцы из космоса, как в комиксах или в «Сумеречной зоне», черт бы их всех подрал.

В самом факте их прибытия на Землю индеец отчетливо видел новую черную несправедливость и очередную грязную шутку янки. Сначала пришельцы из Европы, теперь пришельцы из космоса, мало чем уступающие европейским колонистам в свирепости, коварстве, алчности и кровожадности. Что первые, что вторые действовали примерно одинаково: варварски уничтожали местное население и целенаправленно сгоняли его с родной земли. Чем семинолы так чудовищно провинились перед духами предков, чтобы те послали коренному народу Америки повторные нестерпимые испытания?!

Радовало лишь, что судьба вынудила наконец и бледнолицых червей ощутить на себе все прелести конкисты – с той стороны, с какой они не привыкли о ней думать. Вот если бы, к примеру, китайцы незадолго до отплытия Колумба высадились на побережье Португалии, а?! И принялись насаждать свои порядки огнем, мечом и оспенными одеялами?.. А ведь имели такую возможность…

Наличие в нынешней плачевной ситуации на американской земле китайцев и русских было отдельной моральной пыткой для цивилизованного белого американца, еще помнящего лучшие времена.

Меньше ста лет назад распространенными образами западной мультипликации были карикатурно толстые или, напротив, невообразимо худые индейцы, идиотски прыгающие на одной ножке вокруг костра, тупые негры с вывороченными губами и клиньями арбуза в руках, перманентно пьяные мексиканцы с худыми шейками и в бескрайних сомбреро, вопящие тонкими голосишками «Эй, гринго!», мелко кланяющиеся китайцы с неизменными двумя огромными передними зубами, по-кроличьи торчащими изо рта, а еще – до глаз заросшие свирепой черной бородой русские, которые носят мохнатые кавказские папахи и пляшут исключительно вприсядку, сложив руки на груди, выкидывая вперед ноги и периодически яростно вскрикивая «хэй!»

И зовут всех русских непременно Айвен Террибл. В крайнем случае Айгор, но все равно непременно Террибл.

И какое же невероятное унижение должны были испытать белые янки, когда после грандиозного катаклизма, практически уничтожившего величайшую страну мира, китайцы и русские, вот эти самые мультяшные потешные кролики и угрюмые бородачи, направили в Америку для борьбы с атлантами и местными мародерами свои армейские экспедиционные корпуса, тут же с горькой иронией прозванные местными жителями, воспитанными на фильмах вроде «Красный рассвет» и «Неуловимые» – «оккупационными»!..

Вадим, кстати, утверждал, что мохнатых русских, которые пляшут вприсядку, сложив руки на груди, видал исключительно в американских фильмах и больше нигде. Ро-Ро-РоспутИн, рашен крези секс мещин, – как он любил выражаться, когда сталкивался с какой-нибудь вопиющей на его взгляд несообразностью в американском быту.

Уэйн достал из рюкзака мощный цифровой бинокль, откинул с лица москитную сетку и внимательно осмотрел окрестности. Оптика была отменной, да еще и водонепроницаемой, созданной на высокотехнологичных производственных мощностях Китая, а не на американских заводах руками белых бездельников. В нее было видно столбы вдоль шоссе, которые покосились от удара Большой волны, поднятой в Атлантике падением астероида, развалины придорожного супермаркета, торчащие, словно гнилые зубы, и еще дальше – сбившиеся в кучу самолеты на площадке небольшого аэродрома.

Все это Уэйн видел уже много раз. Разглядеть он хотел другое.

Он искал дичь.

Найти ее сходу было невозможно, так как инопланетные каракатицы умели менять цвет тела, полностью сливаясь с местностью. Бывали случаи, когда охотник влетал прямо в гостеприимно распахнутые щупальца коварной твари, не сумев разглядеть ее в двух шагах от себя.

Впрочем, подобную оплошность мог допустить разве что бледнолицый ублюдок, никак не индеец, потому что коренные американцы не руководствуются одним лишь зрением, как это привыкли делать отдалившиеся от природы жители больших городов.

Опустив бинокль, Уэйн привычным движением закинул за плечо черные волосы, собранные в тугую косу, и принюхался. Даже при свежем ветре, сносившим любые запахи в сторону океана, он был уверен, что на приличной дистанции учует характерный запах морской рыбы, исходящий от каракатицы.

Пока запаха не было. Пришлось снова воспользоваться биноклем.

Уэйн не пытался, подобно желторотому новичку, разглядеть в привычном пейзаже какие-то признаки постороннего объекта. Он знал, что даже самый острый взгляд, оснащенный первоклассной оптикой, не способен различить гигантскую каракатицу среди болотного тростника.

Напрягать следовало не зрение, а память. От охотника требовалось запомнить окружающее, сделать нечто вроде мысленного снимка местности, а потом, через минуту, сравнить образ из памяти с увиденным во время следующего осмотра. Если каракатица движется, очертания кочек неизбежно изменятся, и будет ясно, на каком примерно направлении находится цель.

Но это требовало времени. Двух наблюдений с разницей в минуту маловато, нужно хотя бы три-пять, чтобы удостовериться в правильности выводов. И все эти пять минут нужно чутко принюхиваться и прислушиваться, чтобы из охотника не превратиться в жертву, пропустив приближение если не самой каракатицы, то какого-нибудь мутанта помельче из обитателей болота. Как уже было сказано, две добычи для одной охоты – слишком много. Активно изменяясь сами, инопланетяне не менее активно меняли и местную фауну, превращая в своих боевых монстров привычных земных животных.

Во время третьего осмотра Уэйн встрепенулся, заподозрив, что наконец обнаружил каракатицу. Проверил через минуту – и укрепился в своих подозрениях.

Тварь паслась выше по ветру, постепенно продвигаясь в сторону океана. Это было удачей. Во-первых, при таком направлении ветра каракатица не могла учуять подкрадывающегося человека, а во-вторых, можно было устроить засаду прямо у нее на пути, чтобы цель приближалась, а не удалялась и не смещалась в сторону. Для этого придется попотеть, так как необходимо не просто подкрасться к цели, а обойти ее с подветренной стороны, сделав приличный крюк по пояс в воде и с тяжелой пушкой на плече.

Уэйн задумался. Закладывать крюк по болоту не хотелось, тут все следовало хорошенько взвесить. Ни один матерый охотник не станет что-то делать, если с тем же успехом можно не делать. С другой стороны, если двинуться к цели напрямик, усилий и времени уйдет меньше, но стрелять будет категорически неудобно, гарпун пойдет поперек вектора движения добычи, и придется корректировать положение орудия или рассчитывать приличное упреждение, выходящее за внешнее кольцо прицела. К тому же ветер будет дуть сбоку, отклоняя летящий гарпун к востоку, а насколько сильно, зависит от силы ветра и расстояния. Такой расчет был уже сродни снайперскому, а баллистических таблиц у Уэйна не то чтобы не было – он вообще не представлял, что такие существуют.

На глазок прицелиться тяжелым гарпуном, летящим на дозвуковой скорости, будет проблематично – не то расстояние. Сокращать дистанцию до монстра, когда этого можно избежать, тоже не хочется. Если занять правильную позицию, можно уверенно попасть в каракатицу с расстояния в полмили и сразу поразить нервный центр, не рискуя быть задетым бьющимся в агонии гигантом. Если же бить в бок, придется подбираться ярдов на триста, а это уже чревато всякими неожиданными последствиями, вредными для здоровья и долголетия. Не дай бог, не попадешь с первого раза – пойдет совсем другая охота, в которой уже только слепой случай будет определять, кому достанется роль охотника, а кому жертвы.

Уэйн решил не доверять свою жизнь слепому случаю. Не тратя времени попусту, снова взвалил пушку на плечо и зашагал на северо-восток, собираясь занять позицию между тварью и океаном. Облака постепенно сгущались, с запада надвигался грозовой фронт, напитанный испарениями внутренних материковых болот, но если он и прольется ливнем, то не раньше ночи, а то и утра. А может, вообще обойдется.

Судя по следам на солончаке, на берег выбралась только одна каракатица, но все же следовало смотреть в оба. Было бы глупо сгоряча нарваться на вторую тварь, затаившуюся в полосе прибоя.

Сейчас у Симпсона имелся хороший шанс заполучить добычу всего одним точным выстрелом, и этот самый шанс никак нельзя было запороть: если не наделать дурацких ошибок, можно будет управиться за час, а потом несколько недель жить безбедно, приторговывая ценными внутренностями хищного моллюска и питаясь его деликатесным мясом. Хоть оно и содержало, конечно, всякие инопланетные белки и протеины, из-за чего оккупационная российская администрация категорически запрещала употреблять его в пищу, на вкус было – пальчики оближешь, и на черном рынке вполне котировалось. Все в поселке жрали модифицированных атлантами тварей, и никто еще ни разу от такой еды не помер, даже в краба не превратился, как пугал одно время местный священник, пока его самого не утащила с колокольни в океан плоскокрылая рыба.

После кончины священника церковь в центре поселка, собранная из морских контейнеров, пустовала. А все потому, что эра милосердного и любящего бога прошла навсегда, сменившись эпохой чудовищных, грозных и свирепых богов, а может, демонов, пришедших из глубины океана. Теологический круг замкнулся, вновь опрокинув человечество в темные века, когда боги, титаны и демоны беспрепятственно бродили по земле и торжествующе бороздили моря, требуя человеческих жертв.

Теперь колокол на верхушке церкви заунывно позванивал лишь во время штормов. Приваренный к арке, выгнутой из прута арматуры, он словно рыдал по безвозвратно ушедшему времени.

Через полчаса характерный тошнотворный запах моря и рыбы подсказал Уэйну, что он достиг удачного для стрелковой позиции места. Каракатица ползла к океану точно по ветру, не имея возможности учуять человека. Нет ничего более удобного для охотника, чем палить из хорошо пристрелянной пушки в цель, медленно движущуюся прямо на срез ствола. Ради такого счастья определенно стоило сделать небольшой крюк.

Воткнув гарпун древком во влажный грунт островка, индеец принялся обстоятельно устанавливать пушку на позиции: разложил сошку, подкрутил шарнирное крепление, откинул от казенника опорную пятку, позволявшую при помощи крошечного винтового домкрата регулировать баллистическое возвышение ствола. Для стрельбы прямой наводкой расстояние вышло слишком большим, поэтому Уэйн сдвинул рамку диоптрического прицела на полочку, соответствовавшую дистанции в восемьсот ярдов. По расчетам охотника, каракатица должна была оказаться в нужной точке через пару минут.

Открыв затвор, Уэйн уложил в патронник самодельный картуз, густо обмазанный парафином водонепроницаемости ради и снаряженный четырьмя унциями пороха. Необходимость использования значительно большей мерки заряда, чем в стандартных охотничьих патронах, была еще одной причиной, по которой Уэйн сам накатывал и снаряжал боеприпасы для пушки. В ствол, с дульной части, он вставил алюминиевый шток гарпуна, предварительно вынув проволочную чеку, удерживавшую во внутренней полости простенькие стабилизаторы из пластин алюминия. Стоит теперь гарпуну покинуть канал ствола, как стабилизаторы развернет в боевое положение набегающим потоком воздуха, и они надежно удержат метательный снаряд в равновесии на всей траектории полета.

Закончив с приготовлениями, Уэйн мельком глянул в сторону приближавшейся каракатицы, – так, чисто уточнить направление объекта охоты, – и сердце его внезапно ухнуло в бездну.

Там, где только что, судя по меняющимся деталям ландшафта, ползла тварь, теперь беззвучно клубилось большое облако плотного и густого черного дыма, похожее на объемную чернильную кляксу. Такие облака чернил-сепии обычно выбрасывают в воду перепуганные головоногие моллюски, но в воздухе это выглядело куда более эффектно и зловеще.

– Т-твою ж господа бога душу м-мать конную дивизию! – зарычал охотник по-русски, понимая, что дело внезапно запахло керосином.

Едва ли каракатица просто выпустила безобидную маскировочную завесу. Практика показывала, что любая выделяемая инопланетянами дрянь либо жутко ядовита, как слюна бывшей тёщи Уэйна, либо адски мутагенна. Симпсон лично видел парня, вернувшегося с охоты в поселок не совсем человеком. Точнее, совсем не человеком, а уродливым чудищем с бородавчатой кожей, когтистыми перепончатыми лапами и двумя раздувающимися пузырями под подбородком. Никто бы даже не сообразил, что это когда-то было человеком, если бы на нем не болтались остатки одежды незадачливого охотника. Его вовремя пристрелили, конечно, прежде, чем оно успел наломать дров, но на всех, включая Уэйна, этот случай произвел совершенно неизгладимое впечатление. А уж сколько людей погибло от отравленных игл змеехвостов, скольких проели изнутри споры морской плесени…

Поэтому главным принципом местных был следующий: ни в коем случае не попадать под дрянь, выделяемую инопланетянами. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Никакими частями тела. Аминь.

Впрочем, несмотря на это правило, тварей все равно делили на безусловно опасных и условно безопасных. Ко вторым относились те уродины, мясо которых можно было употреблять в пищу без риска немедленно откинуть копыта. Как правило, если у них и имелись какие-то ядовитые органы, то их удавалось легко вырезать без всяких последствий. Съедобными, до сего дня, считались и каменные крабы, и гигантские каракатицы-амфибии. Ни одна из них ни разу никаких облаков в воздух не выпускала – ни атакуя, ни в случае опасности, ни просто так, от скуки.

Вот только в новом мире, после пришествия атлантических тварей, все менялось слишком быстро. Каракатицы за считанные дни могли обзавестись новым биологическим оружием, и тестировать это оружие на себе опытному человеку определенно не стоило.

Позиция, которую стремился занять Уэйн, потратив столько сил, внезапно превратилась в ловушку. Если бы он принял решение стрелять сбоку, а не стремился уйти от дичи под ветер, облако снесло бы мимо, на восток, а он сам, пусть и с меньшей долей вероятности, спокойно поразил бы каракатицу. Теперь же придется бросать пушку и улепетывать, чтобы не попасть под приближающееся и расширяющееся облако неведомого газа или взвеси, которая запросто может оказаться кислотной. Пытаться сменить позицию с орудием на плече нечего и думать – слишком тяжелое, а Уэйн Симпсон почти по пояс в воде, плюс зыбкое дно под ногами…

Охотник мысленно поклялся, что в следующий раз, невзирая на собственные политические взгляды и прочие мелкие бытовые сложности, непременно возьмет на охоту пирогу. Сейчас она очень пригодилась бы: в нее можно было бы погрузить пушку и просто толкать, толкать, толкать…

Вот только до следующей охоты следовало как минимум дожить.

Глава 2

Черное облако приближалось с каждой секундой и расползалось в стороны, почти не теряя плотности. Ближе к поверхности болота оно растекалось по воде между кочками, образуя клубящиеся струи, чем-то похожие на змеящиеся ложноножки амебы. Это облако даже выглядело предельно опасным, не говоря уже о губительных свойствах, которыми могло обладать. Оно было абсолютно непроницаемо для взгляда, словно жидкий обсидиан – идеальная чернота, поглощающая всякий свет. Казалось, если живое существо попадет в эту непроглядную, абсолютную тьму, она без остатка растворит его как концентрированная кислота.

Страх, невероятный, яркий, первобытный ужас, какого Уэйн не испытывал уже много лет, а может, и вообще никогда в жизни, ледяной волной поднялся по спине охотника до самого затылка, вздыбливая на своем пути мелкие волоски. Симпсону остро захотелось рвануть отсюда что есть сил, но он сдержался усилием воли, заставил себя достать из подсумка самодельную дымовую шашку с замедлителем на пять минут, активировал капсюль-воспламенитель и швырнул обмазанный парафином картонный тубус себе под ноги.

Только после инициации воспламенителя практичный индеец дал наконец волю иррациональному страху и, расплескивая ногами воду, кинулся на север, перепрыгивая с кочки на кочку, где это было возможно, и снова по пояс проваливаясь в болото, где этого было не избежать.

Чаще всего страх является худшим врагом человека. Почти всегда. Он подавляет волю, лишает сил, калечит психику, провоцирует смертельно опасную в критической ситуации панику. Но порой случается, что страх, наоборот, мобилизует скрытые резервы организма, раскрывая перед человеком почти нереальные возможности. Так здоровяк-тяжеловес легко перепрыгивает забор, который не взять и чемпиону по прыжкам в высоту, так бледный студент вытаскивает из горящего дома вещи, которые потом четверо грузчиков назад занести не могут, так обычные люди протискиваются в щели, куда едва голова пролезает, и гнут руками толстые металлические решетки.