Категории
Жанры
ТОП АВТОРОВ
ПОСЛЕДНИЕ ОТЗЫВЫ  » 
Михаил Рагимов: Дети Гамельна. Ярчуки
Электронная книга

Дети Гамельна. Ярчуки

Автор: Михаил Рагимов
Категория: Фантастика
Жанр: Альтернативная история, Исторический, Мистика, Ужасы, Фэнтези
Статус: доступно
Опубликовано: 24-12-2015
Просмотров: 1003
Наличие:
ЕСТЬ
Форматы: .fb2
.epub
.mobi
   
Цена: 100 руб.   
КУПИТЬ
  • Аннотация
  • Отрывок для ознакомления
  • Отзывы (0)
1650. Два года назад стал пеплом Зимний Виноградник и отгремели последние выстрелы Тридцатилетней войны... Но понесший потери Орден Deus Venantium по прежнему служил делу спасения человеков от Тьмы
Ограблен Святой Престол. Следы ведут на Украину.
Под командой капитана Мирослава выступает в поход отряд спешно набранных наемников. Шпаги и мушкеты, чугунные гранаты и папское серебро, опыт битв и походов – бойцы-ландскнехты упорны и безжалостны.

В забытье дремлет Украина, краток вздох покоя между войнами. Но обманчива та тишина. Гуляют по руинам и обнищавшим хуторам разбойники, шевелиться обнаглевшая нечисть, восстают из могил мертвецы...

Продолжение "Детей Гамельна. Зимний Виноградник". Книга написана совместно с Юрием Валиным
Пролог


Людская память прихотлива. Одни истории хранятся в ней долго, а другие исчезают без следа. Но те сказания, которым суждена долгая жизнь, обретают, порою, вид удивительный и причудливый...
Говорят, что некогда вернулся из крестового похода рыцарь по имени Йомберг, родом из германских земель, а может быть, из франков. Вернулся при почете и славе, к деве, что ждала его верно. Но печальной и короткой оказалась их свадьба - суженых погубил враг, коварный и злотворный. А был то человек или демон – осталось неведомым, равно как и старые счеты, что были меж губителем и рыцарем Йомбергом. Памятно лишь имя злого убийцы – Иржи Шварцвольф, а также то, что не был он ни смертным, ни даже человеком. А может и был когда-то, но давно отринул всё людское, продав душу тому, кого не следует поминать всуе.
Ещё сказывают, что у погубленной невесты был брат, муж сумрачный и таинственный. Он знал и умел многое, чего не пристало знать доброму христианину. И кое-кто сомневался - не дьявольское ли отродье скрывается под людской личиной? Даже имени человеческого у брата не было, а если и было, то никто его не знал. Смерть Йомберга и его невесты изгладилась из памяти людской. Но брат мёртвой невесты ничего не забыл и не простил. В ночь полной луны, на перекрестке дорог, он отворил холодным железом кровь из собственных жил и поклялся отомстить.
А ещё говорят старые люди, многие легенды и были помнящие, что в неведомом году в неизвестный месяц пришел некий человек в славный город Гамельн, изнывающий под гнётом крыс. Назвался тот пришелец Крысоловом и обещал избавить город от напасти за немалую плату. Но был обманут, избит и выброшен за городские ворота с позором. Однако избавитель жестоко наказал неблагодарных и бесчестных – колдовской музыкой своей волшебной дудочки он зачаровал и увел из Гамельна всех детей, и горожане оказались не в силах ему помешать. Никто более не видел Крысолова, только легенды о нём странствовали по миру.
А спустя некоторое время смелые, искусные воины стали изводить нежить Старого Света, который тогда никто Старым не называл, ибо не отплыли еще корабли за дальний океан, в поисках кратчайшего пути в Индию. И называли тех воинов Deus Venantium, сиречь Девенаторами, а если по-простому - Божьими Охотниками. Впрочем, бывало, что звали по-иному – Детьми Гамельна.
Сказывают, что тёмная, страшная, укрытая от сторонних глаз война длилась не один век. Не было в ней ни славы, ни почестей – только смерть и чёрная кровь на клинках и когтях под безлунным небом. Девенаторы гибли, но на место павшего воина вставал новый, столь же умелый и суровый.
Шли века, менялся мир и люди в нём. Дыхание безжалостного времени коснулось и ордена Deus Venantium. Всё меньше оставалось в его рядах истинных бойцов-Девенаторов и всё больше – наёмных воинов, ландскехтусами именуемых. Прежней оставалась лишь война, которую Дети Гамельна неустанно вели с Шварцвольфом, ибо служили ему многие нечестивые создания. И говаривали даже, что истинной целью Девенаторов был не покой добрых христиан, а давний кровный враг Крысолова.
Так или иначе, прихотливая нить судьбы свела в одном месте Девенаторов и Шварцвольфа с его премерзким воинством. Звалось то место - Драконий Лес. И была страшная битва, и длилась она всю ночь, а также полный час, что разделяет ночь и утро, когда тьма особенно крепка и властна. На заре, божьим попущением и крепкой сталью, Шварцвольф был сражён, как и все, кого он привел с собой. Тела их обратил в пепел жаркий огонь, а пепел тот милосердно приняла земля, из которой все вышли и куда каждый когда-нибудь вернётся. Но горек был вкус победы, и не нашлось места радости в сердцах победителей, ибо слишком многие Охотники пали в том сражении.
На том легенды заканчиваются, а что дальше было - если кто и знал, то никому не сказывал...


Глава 1. О святости подозрений и сомнительности старых дорог

Туман наползал на дорогу. Плотный, густой - хоть ножом режь. Не бывает такого тумана посреди дня. В нём тонули окружавшие дорогу деревья, чьи ветви смыкались подобно куполу, защищавшему путников от палящих лучей солнца.
По камням, помнившим легионы Рима и конников Шарлеманя , застучали копыта. Из-за поворота показались три всадника, судя по доспехам – рейтары. Ехавший посередине мрачно и неодобрительно смотрел на окружающий мир из-под козырька шлема. Поперёк седла у него лежал прикрытый куском материи длинный доппельфаустер – двуствольный колесцовый пистолет, что так любят кавалерийские офицеры.
Следом, влекомая четвёркой лошадей, неторопливо катилась карета, покачиваясь на неровностях и выбоинах. Замыкали кавалькаду четверо верховых. Эти снаряжены были полегче, по драгунскому образцу.
Авангард резко остановился. Остановилась и карета. Драгуны арьергарда, не дожидаясь команды, развернулись, прикрывая карету. Окружавший лес молчал, утопая в белёсой пелене. Перед рейтарами сидел человек, почти скрытый в струях тумана – будто призрачные змеи танцевали неведомый и странный танец.
- Эй, бродяга, прочь с дороги! – приказал старший, кладя ладонь на приклад.
- Месье, же не па манж дё труа жур! – невнятно произнес бродяга, медленно поднимаясь с истёртых камней дороги. Говоривший по-французски путник был невысок ростом и широкоплеч. Лицо прятал под капюшоном.
- Да мне плевать, сколько ты там не жрал! – рявкнул солдат и взялся за рейтшверт. Тратить выстрел на нищего – излишняя роскошь. Не заслуживает он такого почета. Хлестануть тяжёлым клинком старинной полушпаги-полумеча, и пусть убирается, радуясь, что остался жив после встречи с «чёрными всадниками».
Бродяга презрительно фыркнул. И прыгнул на всадника. Тут же из придорожных кустов по конвою хлестанул мушкетный залп. Затем еще один.
Пороховой дым мешался с туманом. Слышались стоны, лязг железа и утробное волчье рычание...

***

Дым поднимался к потолку, клубился меж балок, овевал окорока, развешенные хозяином, берегущим место в кладовке. Мясо приобретало странный привкус, но кого волнует такая мелочь после пятого кувшина вина?
Взбираться на лавку и тянуться до непочатого окорока было лень. Да и жадина-хозяин непременно потребовал бы заплатить. Сержант Мирослав срезал кусочек мяса с валяющейся на столе кости, снова воткнул нож в столешницу.
Рядом хлопали карты – парни разыгрывали не полученные ещё деньги. Дельце, ради которого банду капитана Бальбоа занесло в такую даль, оказалось пустячным до неприличия. Все тайны и загадки были проделками нерадивых слуг, решивших изобретательно и жестоко проучить жадных господ. Выдумщиков изобличили чуть ли не сразу по приезду. И пока шёл долгий процесс согласования оплаты, наёмникам ничего не оставалось, кроме как пить, жрать и играть в карты.
Для офицеров, впрочем, имелись и другие развлечения. Капитан и оба лейтенанта разглядывали старые немецкие гравюры, неведомыми путями оказавшиеся здесь – в пригороде Рима. Впрочем, таверна три века подряд проторчала у выезда на Тибрскую дорогу, и ничего странного в подобной находке не было. Удивляло другое – как никто не украл до сих пор эти забавные рисунки? Места ведь соответствующие. Ворьё наглее, чем здесь, отыщешь разве что в окрестностях Пизы.
- Ты глянь, как ландскнехта нарисовал! Будто этот Альбрехт сам из наших!
- Ты на эту посмотри! Вот бы мне такой рог!
- А мне его доспехи на задницу! – поддержал гогот своих офицеров капитан.
Сержант скривился. Он знавал когда-то одного Бальбоа, но тот баск хоть и слыл жутким треплом и, по слухам, баловался сочинительством, но хотя бы знал с какой стороны браться за мушкет. А вот его тезка был безмозгл и напыщен, как развалины Колизея. И как только подобные люди выбиваются в верхи?..
Так и выбиваются. Гибель Шварцвольфа стоила Ордену очень дорого. Много крови пролилось на снег Драконьего леса. Потери восполняли как придётся. Мирославу вспомнилось, как ему самому предлагали возглавить одну из банд, и сержант ещё раз скривился. Нет уж, каждый должен занимать своё место. По способностям, так сказать, и по потребностям…
- Прикинь, как бы нам пришлось убивать такую громадину, а? – хмыкнул капитан и подвинул в лужу сержантского вина потрепанную гравюру.
- И что тут сложного? – пожал плечами Мирослав. – Десяток аркебузиров расстреляют этого чудо-зверя раньше, чем он успеет задрать хвост.
- Охотил таких? – Бальбоа с ухмылкой толкнул его в плечо. – Ты у нас старый вояка! Или только нарисованных и видел?
Сержант промолчал.
В дверь таверны вдруг грохнуло – будто кто-то норовил вышибить её таранным ударом. Тяжёлая створка распахнулась, и внутрь ввалился человек. Судя по старомодному фальтроку и изобилию желтого с синим – папский гвардеец. Высокий, худощавый...
Наёмники опустили пистолеты.
Гость привалился к стене, запалено дыша и со свистом втягивая воздух. Рванул тонкими бледными (не ранен ли?) пальцами ворот, выдохнул:
- В двух милях отсюда. На повороте. Засада. Особой важности обоз. Его Святейшество…

***

Напыщенный Бальбоа утверждал, что этот путь куда короче, нежели скакать по дороге. Очевидно, он измерял расстояние по карте, позабыв про колючейшие кусты, овраги и прочее коварство итальянской природы, так и норовящее если не выбить из седла, то хотя бы ослепить. Мирослав пригнулся к лошадиной шее. Выхлестнет глаз – новый не вставить! И с тупоголового капитана запасной не стребовать. Обоз Его Святейшества, пусть даже и везут в нём гусиное перо для набивки перин, неприкосновенен. И посягнувший должен быть немедленно и сурово покаран! Соответственно, любая спешка оправдана. А окривеешь – сам виноват, уворачивайся в следующий раз прилежнее. Заросли внезапно кончились, и всадники оказались на дороге. Минутное замешательство – в какую сторону скакать? Никаких ориентиров не было. Деревья с кустами, плотно растущие вдоль дороги, везде одинаковы. Небо затянуто плотными серыми, почти чёрными тучами. Решили действовать надёжно – половина отряда в одну сторону, половина в другую. Если что – оговоренная стрельба в воздух. Или же не оговоренная – в разбойников.
Судя по зрелищу, открывшемуся за очередным поворотом, здесь порезвились казаки. Ну или в конец тронутые протестанты, решившие отвести душу на католиках. Опрокинутая на бок карета. Убитые лошади. Трое мертвецов в окровавленных кирасах. Еще несколько – драгуны. Двое святых отцов. Ого, вот так счастье привалило-то! У колеса – третий, в фиолетовой сутане. Важная птица...
Детали потом. Есть дело куда важнее. Мирослав спрыгнул на землю, присел рядом с умирающим кучером. Парень прополз на руках шагов пятнадцать, не меньше – вон, стелется кровавый след по булыжникам. Кто-то ловкий широко вспорол брюхо, выпустив кишки. Скоро отойдет. Молодой, не больше двадцати. И как только на службу взяли? Или из послушников? Нет, не похож…
- Ты их видел?
В ответ бедняга только неразборчиво застонал.
Сержант чертыхнулся сквозь зубы – заветная котомка с хитрыми снадобьями, способными и мертвого разговорить, осталась лежать в таверне. Вместе с гравюрами, кислым вином и поросячьими ляжками на потолке. Ладно, есть способ. Мирослав прикусил нижнюю губу, оглянулся. Рядом никого, все разбрелись. Среди бойцов, что Deus Venantium привлекал к службе, некоторые умения, за которые кто иной шёл на костер, поощрялись. Но всё же, но всё же…
Кучер закричал так, что даже готовый к подобному сержант отшатнулся. Дернулись на шум и охотники. Сержант отмахнулся – мол, продолжайте – и склонился над умирающим, на губах которого пузырилась кровь.
- Ты их видел?
- Да… Волки… Волки… И люди… Марио они отсекли голову… Епископу отрезали руку… Господь милосердный… Мамочка, отчего так больно…
Парень поднес окровавленную ладонь к глазам. Снова закричал. На этот раз – от осознания. Сквозь дыру в животе кровь не сочилась – текла. Вместе с кровью уходила и жизнь. Последний выплеск – и всё. Сержант, вытерев руки об колет умершего кучера, поднялся. Парень не сказал ничего нового. Следы и укусы на телах Мирослав видел и сам. Да и отрезавшие всё подряд люди не стали открытием – волки не владеют ножами. А человеку, что лежал у кареты, кисть отрезали клинком тупым и коротким, вон как настрогали бахромы, содомиты мокрожопые! Ради пущей мучительности не заточили нож, или затупился о кости?
- Мир! – позвал лейтенант Мессер. - Подойди, опытный взгляд нужен.
Закрыв глаза отмучавшемуся пареньку, Мирослав подошёл к офицеру. Тот с задумчивым видом чесал затылок и разглядывал кусты в трех шагах от перевёрнутой кареты.
- Гляди, тут следы. Что скажешь, сержант?
Что можно сказать по каплям крови, что буквально усеивали всё вокруг? По сломанным веткам, оборванным листьям и отпечаткам сапог? Сержант мысленно выругался. Это вам не ходить с гордым видом, поминая через слово былую славу кондотьеров и прочих живущих за «соляные деньги». Здесь – настоящая работа.
Да, предсмертные слова Иржи Шварцвольфа действительно оказались проклятием. Кровавый снег Дракенвальда надломил хребет Ордену. В том лесу осталось множество опытных бойцов. Вот и приходилось вербовать простых рубак, не умеющих даже читать следы…
- Ушли в сторону реки, папские кого-то зацепили. По ноге, похоже.
- Догоним? – вспыхнули азартом глаза лейтенанта.
- Не уверен, – покачал головой Мирослав, – они опережают больше чем на час…
В притихшем лесу раздался выстрел – совсем рядом.
- Догоним! Капитан их нашел! Курт и Марио – охраняйте здесь!
И снова скачка и тягучее ожидание пули – те, кто разгромил обоз, не были дураками и могли дожидаться погоню с заряженными мушкетами в руках, укрывшись за деревьями.
Капли крови, что тянулись надёжным следом от самой дороги, оборвались. Лицом вниз, у невысокого дубка, лежал труп, наскоро забросанный свежими ветками.
- Сержант, осмотрись, – приказал Мессер, – остальные, вперед!
Мирослав проводил взглядом умчавшегося лейтенанта, дождался, пока в шёпоте листвы утонет стук копыт и крики погони, и прислушался. Вроде бы тихо. Лесная живность не спешит возвращаться к прежним занятиям, не сопит, вжимаясь в землю, зловредный хашашин , готовый прыгнуть на спину зазевавшемуся охотнику.
Убитый оказался кем-то из местных бандито. Молодой, не старше кучера, умершего на дороге. Чернявый, тоненькие усики, бедро в крови. Висок пробит чем-то узким. Всё верно, подранок замедлял бегство, вот и ударили стилетом. Вокруг убитого кто-то изрядно потоптался. Приметный сапог, со стертым носком и странным раздвоенным каблуком, наподобие копыта. Нет, вряд ли так близко от Ватикана могут орудовать черти, да и сержант ни разу не видел настоящих, с копытами, отчего и были у него некоторые сомнения на счет существования подобных богонеугодных созданий. Скорее, владелец сапога неудачно наступил на острый камень. Или еще что стряслось, вырвавшее половину каблука напрочь…
Снова забрасывать ветками убитого сержант не стал. Сильно не объедят покойника, крупнее хорька тут звери не водятся. Мирослав запрыгнул на коня, позвенел в кармане свежеобретённым серебром. Одно доброе дело в своей никчемушной жизни, глупыш, ты сделал, запас для сержанта немного монет. Покойся с миром и не бесчинствуй более. А то сожжём.

***

Мелкая речка, зажатая высокими каменистыми берегами, шумела, клокотала и бурлила. Словно наяда, коих в этих краях истребили еще при цезарях, решила помешать вежливой беседе…
Впрочем, достаточно беглого взгляда, дабы понять – беседа неминуемо закончится схваткой. Очень уж много оружия в руках. И у тех, кого прижали к реке, и у тех, кто прижал.
- Господа разбойники! – поправил шляпу Бальбоа, раздувавшийся от важности и самодовольства – настиг ведь и практически покарал негодяев! – Предлагаю вам сдаться на милость Правосудия! Волею пославших меня, обещаю честное разбирательство и беспристрастный суд!
Конечно же, убийцы и грабители прекрасно знали, что единственное возможное для них милосердие со стороны Закона – скорая смерть на плахе или в петле, а не многолетнее гниение заживо в сыром каменном мешке. Но предложить капитан был обязан. Ведь не мантикоры бессмысленные, а людишки. Хоть и люто нагрешившие.
Капитан прокашлялся, украсил ветку плевком и продолжил, сбившись с высокопарного тона. Всё же не гранд, а простой идальго, вволю пошатавшийся по всяким гостеприимным местам:
- Вас меньше десятка, а нас две дюжины. И у каждого заряжена добрая аркебуза! Ну, или прыгайте, вода сейчас теплая!
Защелкали взводимые курки – для пущей убедительности. Прыгнуть мог лишь безумец – река, сбегающая с предгорьев Апеннин, проточила себе глубокое ложе, в изобилии усеянное каменными “зубами”, о которые человеческое тело, влекомое быстрой водой, разжевывается за пару минут. Если оно, конечно, не разбилось при падении...
Вместо ответа вперёд шагнули два разбойника. На вид – родные братья остальным. Дорожная одежда, стоптанные сапоги, усталые грязные рожи. У этих разве что глаза были удивительно одинаковыми – точно сверкали куски речного льда. Шагнув, выхватили сабли...
Окутался дымом капитан – Бальбоа разрядил сразу оба пистолета. Испанца поддержали прочие охотники, осыпав разбойников свинцовым градом. Те и ответить толком не успели – выпалили трое, да и то, послав пули куда-то в небо. В первую очередь наёмники стреляли по дерзким, но и тем, кто у них за спиной прятался, досталось. Кто упал как подкошенный, кто завыл от боли, ухватившись за простреленную руку.
Но те двое, каждый получив по полдюжины пуль, падать не собирались. Они продолжали бежать размеренно и целеустремленно. Когда упал первый наёмник, снесенный ударом сабли, сержанту вспомнился носорог с давешней гравюры. Солдаты Ордена опомнились быстро – совсем уж тупиц среди них не водилось. И неубиваемых свинцом, как говорил один хороший сержантов знакомый из далекого прошлого, взяли на сталь.
Бесполезную разряженную аркебузу швырнуть живучему врагу в ноги, и пока тот упал и не может встать - в капусту его! Ну а если заклят чем-то, так прикладом второй аркебузы по черепушке, чтобы хрястнуло и мозги в стороны! Видали мы таких, заговоренных…
Сержант, оказавшийся на левом фланге, участия в убиении неубиваемых не принимал. Он внимательно следил за одним из разбойников. Тот вогнал в землю свой фальшион, на елмани которого имелось несколько глубоких выщерблин, и внимательно наблюдал за тем, как крошат в рукопашной его подельщиков. Во взгляде невысокого, широкоплечего бойца сквозила столь причудливая смесь равнодушного превосходства и презрения, что сержант чуть было не прозевал тот момент, когда разбойник без разбега прыгнул через своё оружие.
Пуля оборвала прыжок, и на землю грянулся сущий монстр, схожий более с волком, нежели с человеком. Раненое существо, извергая вой пополам с руганью, поползло к сержанту, подволакивая задние ноги-лапы. Недообернувшийся вервольф невнятно рычал, мешая французскую ругань с итальянскими проклятиями. Второй выстрел. Без толку. Лишь плеснуло из мохнатого плеча кровью, да вервольф зарычал вовсе уж истошно, заколотил лапами по земле.
- Экий ты смешной, – без малейшей улыбки произнес Мирослав.
Недоволк вдруг замер, поднял морду, поймал желтыми буркалами взгляд сержанта, оскалился – на удивление совсем не враждебно.
- Дострели, – прохрипел-прорычал зверь на неожиданном посреди Италии наречье, - мени дороги назад нема. Снова жизнь на гроши сменял. Только на свою вже, не на дидову…. И нихто вже назад не покличе, с чортом не поменяется…
Мирослав опешил. Долгая жизнь приучила не удивляться даже самым хитрым вывертам. Но такой гость да посреди Италии?
После, от души выругавшись, оглянулся - не смотрит ли кто? Но все вокруг были заняты. Немногим выжившим разбойникам крутили ремнями руки, бинтовали раненых охотников. Бальбоа протирал свой нож-обвалочник, не побрезговал, видать, саморучно мертвяку-недобитку голову отрезать. Водится за испанцем любовь к таким развлечениям…
- Бачу, що з наших, бачу, глаза не ховай… – прохрипел вервольф, а точнее, раз из тех краев родом, вовкулак, - Христом-Богом прошу, замучают же мене… – из пасти оборотня потекла тоненькая струйка крови.
- Известное дело, замучают, – ответил сержант, торопливо перезаряжая пистолет, – а живых людей грызть за так можно разве? По делам воздастся, сам знаешь.
- Як воооны до нас, так и мы до ниих…
- Тоже верно.
Полудохлый вроде бы оборотень, на которого и пулю жалко было, и что за миг до того, лежал пластом, вдруг подпрыгнул, оттолкнувшись всеми четырьмя лапами. Сержант отшатнулся – клыки щелкнули вхолостую, немного не дотянувшись до горла. Пистолет харкнул свинцом в оборотневскую морду. Вовкулак тряхнул головой, разбрызгивая кровь, отскочил. Вторая пуля пропахала борозду в мохнатом боку, вырвав клок шерсти. Но зверь и не думал останавливаться. В дюжину неровных, но быстрых скачков оборотень оказался на обрыве и кинулся вниз. Навстречу быстрой воде и камням. Плеск от падения угас в гуле реки…
***

Про гвардейца вспомнили лишь вечером. Когда убитые обрели первоначальный покой в холоде покойницких, офицеры с сержантами засели за самое трудное в их работе – письменную фиксацию произошедшего. Подробнейшего отчёта потребовал не только Орден, но и Церковь. Впрочем, сложность дела все понимали – чуть ли не в черте Святого Города убито три священника и десяток мирян. И не просто так убито, а с целью хищения чего-то очень важного для Церкви. Чего именно – никто не говорил. Но вряд ли бы сразу три кардинала подметали пурпуром сутан пыль постоялого двора из-за какого-то пустяка…
Вспомнили и задумались. Потому как ни один из чинов церкви, ответственных за тот злополучный обоз, не знал высокого, светловолосого гвардейца, с удивительно тонкими и бледными пальцами.



Глава 2. Об опасностях рек, берегов и прочих жизненных ценностей


Мрачен был лес. Исподлобья посматривал на бродяг, что встали на пороге. Дремучий бор, что помнил чуть ли не первых Пястов, был кругом прав – очень уж про гостей паршивая слава шла. То курей скрадут, то девок спортят, то дом спалят, хозяев позабыв выпустить. Хуже татарина не гость незваный, а ландскнехт. Ландскнехт - это наёмник и есть, если на немчинский манер именовать. У кустарника, что окаймлял опушку, собралось почти две дюжины наёмников-злодеев.
Как и положено заматеревшей банде, каждой европейской крови тут место нашлось: и немцы с чехами да поляками, и пара фламандцев. Даже иудей с эллином обретались. И русские люди имелись: Дмитро, да Андрий-русин. Бывалый Андрий давненько за звонкие таляры служил, годов двадцать, если не больше. И как жив до сих пор – и сам не знал. Вот Дмитро, тот недавно к отряду прибился.
Ландскнехты заметны не только цветастой одёжей и разномастным говором. Оружие тоже у каждого своё: кто со старинным мечом-кошкодёром, кто с саблей-венгеркой, кто с надежным краковским кордом. Аркебузы с мушкетонами у многих поперёк седла лежат, зрачками стволов переглядываясь. Ну и пистоли, известное дело. У кого три, а у кого и четыре. У Дмитра пистолей всего два. Зато ладные да справные! Рейтарские, аж из самого Нюрнбергу. С такого жахнуть - любого жандарма французского с коника уронить можно, в какую броню ни одевай! Пистоли были куплены недавно, взамен старых, дрянной валашской работы, что больше шипели да пулями плевались, важные дела поганя.
Общего у наёмников, считай, ничего и не было. Даже кресты, что у каждого вояки на шее висели, и те разнились... У кого простой деревянный, у кого золотой, на такой цепи, что хоть волкодава сади... Дмитро, не сдержавшись, коснулся своих крестов, что висели на сыромятных гайтанах-шнурах. Один - золотой, памятный. Второй - железный. Но не сказать, какой дороже. Железный-то не простой! На самой Синай-горе архимандритом свячен. Только когда архимандрит обряд служил, ему глаза ладошкою закрывали, чтобы не видел он крестовьего оборота, где собачья морда с метлою в зубах выбиты. Не простой крест – вовкулачий. Такой крест кому попало на гайтан не вешают. Простым казакам, будь они хоть сто раз реестровыми, вовкулачьего креста носить никак не можно. Потому что простой казак добычу, которой банда промышляет, охотить заречется, каким бы вояром завзятым не был!
А добыча ох и нелегкая! То чугайстр-фенке осатанеет, то мавка-ундина с путниками заиграется... А то и стая вовкулачья объявится – вот как сейчас прямо. Не простая стая – валашская! Из своих коренных краев ту оборотничью свору выгнали – то тамошние Драконы сработали – ох и справные хлопцы! Как с турком нянчиться перестали – за иную нечисть взялись. Да так хорошо взялись, что Ночные из Валахии во все стороны порскнули! И нет, чтобы осесть тихонько да сидеть, шерсть на палёных боках зализывать-отращивать. Не может та сучья порода без вреда и дня прожить! Где коровку зарезали, а где и дитя безвинное жизни лишили. Ну а в здешнем лесу укрылись последние вовкулаки одной из пришлых стай. Нужно за хвост поймать да кишки выпустить. Как обычно.
Про то капитан банды Отакар из Соколовки речь и вел, перед хлопцами на конике гарцуя. Командирскую речь на немецко-чешском говоре Дмитро разбирал с пятого на десятое, но что тут особо понимать-то? Задача ясна и понятна, о боевом манёвре заранее условлено.
- Плата двойная! Князёк местный расщедрился! – подытожил капитан.
Слова старшего встретили радостным рёвом. Двойная плата – то всегда хорошо! А уж за вовкулак дрянных – и вовсе распрекрасно! Ибо, как говаривал один мудрец, нам не нужны проповеди, нам нужны длинные колбасы!..
Лес, вздохнув напоследок, безропотно впустил наглых пришельцев…

***

…За спиною остались несколько часов поисков. Приходилось, будто псу охотничьему, морду в землю воткнув, рыскать, следы-следочки изыскивая.
Дмитро остановился, прислушался. Тихо, сквозь зубы матернулся, прошептал “Дево Богородице, охорони!”, выдернул из-за широкого пояса пистолеты и продолжил путь. Но уже гораздо медленнее – с двойной оглядкой и прислушкой. Шагов через десять казак резко повернулся направо и кинулся к густому терновому кусту. Продёрся сквозь колючки, уберегаясь от хлещущих веток...
- От и здрасьте вам!
И вскинул оба пистоля. Потому что добычи оказалось больше, чем думал. Не один вовкулак забился под вывернутые корни старого вяза, еще при царе Паньке на землю гепнувшегося, а двое. Один был поболее, другой – потощее.
Тот, что побольше, зашипел, будто гадюка. Но в драку не кинулся. Оценил, видать, и что чёрный провал ствола точнёхонько промеж глаз целит, и что второй пистоль наготове. Ну и что стоит казак хоть и рядом, а всё ж таки, в один прыжок не достать, не ухватить.
По телу вовкулачьему пробежала мелкая дрожь. Чёрная шерсть начала редеть и втягиваться. Лапы и морду закорёжило судорогами превращения...
Охотник, хоть и не совсем новичком был, однако ни разу ещё не видел, как вовкулака перекидывается. А вернее – как вовкулачка. Оттого и не выстрелил Дмитро, когда перед ним вдруг оказался не волк, а баба, мастью – вылитая цыганка. Только глаза желтые, волчьи. За спиной у нее завозился второй перевертень, тоже становясь человеком. Девочкой. Худющей, грязной и со злыми острыми глазенками.
- Отпусти... – прорычала-выговорила старшая вовкулачка. Встретилась взглядом с человеком и поняла – не отпустит, не сжалится. Тогда она, бросив короткий взгляд на соплячку, бухнулась на колени и затараторила, будто пытаясь великим числом сказанных слов заставить казака отступиться:
- Пощади! Христом - богом вашим прошу, отпусти! Дите ведь она, не губи!
- Нема детей у вас! Лишь щенки вонючи!
Девка-вовкулачка истошно взвыла, почуяв скорую смерть. Грохнули выстрелы, слившись в единый. Младшей нечисти пуля разнесла череп – будто кудлатый гарбуз лопнул. Мамка же, схватившись за брюхо, заверещала, суча мосластыми грязными ногами:
- Меня убьешь – жизни рад не станешь! До скончания веков тебе зверем выть!
Дмитро присел рядом, но так, чтобы клыками не хватанула напоследок. То, что если вовкулака кого грызанет, покусанный сам перекидываться станет – пустой дурости поверье. Нету у них умения такого, через укус своими сородичами делать. Вот что цапнутый помрёт - это правда. На клыках-то мясо гниёт, зараза верная...
Не торопясь, тщательно перезарядил пистоль. И, прижав ствол к уху бессильно щерящейся и брызгающей слюной твари, спустил курок.

***

…Куры шлялись по двору, будто то было самое обычное подворье где-то на Слобожанщине, а не маеток вельможного пана, что порою титулует себя “князем”, раздуваясь при этом, будто земляная жаба. Гуляли куры, ковырялись в свеженарванной хлопами траве, точно хотели там найти жемчужное зерно.
Найти бы перлину, и не одну, а дюжину – и Оленке на шею повесить…
Дмитро замечтался, одним глазом поглядывая на копошащихся безмозглых птиц, вторым – на наёмников-соратников. После того, как банда Отакара заохотила пришлых вовкулак, наступил час законного и приятного расчёта.
Пан Бужаковский в чьих землях нечисть и завелась, оказался щедр – сверх обещанной платы выдал каждому по серебряному таляру с толстомордым польским королем, похожим на смешливого хряка.
Вот хлопцы этакую удачу и отмечали, прямо у пана Бужаковского во дворе, благо тот гикнул, крикнул, да и умёлся зайцев гонять. Зайцы нынче толстые, вкусные…
Отмечали успех старательно и вдумчиво, как всё в банде капитана Отакара из Соколовки и происходило. Посему на третий день воинского отдыха подворье более напоминало поле боя. Считай, половина валялась бездыханными трупами, и лишь по сопению и храпу можно было понять, что живы бойцы, не сразил их ни зловредный вовкулачий клык, ни вражья пуля…
Ещё четверо удальцов, изгоняя похмельное марево из голов, рубились в потешном бою, сойдясь в дальнем углу подворья. Дмитро, что сам маялся головною болью, даже позавидовал мастерству старого сержанта, что, казалось, с какой-то ленцой отмахивался стародавним двуручным мечом от троих ландскнехтов Ордена, вооруженных алебардами, позаимствованными у стражников Бужаковского. Те тоже отмечали славную, хоть и чужую победу, и большей частию безвременно пали в сражении с зеленым змием, коварно затаившимся на дне десятивёдерной бочки пива.
Стук в запертые ворота показался сущей канонадою. Конечно же, Дмитру пока не доводилось слыхать, как разом палит дюжина орудий, но представленье имел – опытные хлопцы, погулявшие в последнюю войну, рассказывали про то часто и в деталях. Приплёвшийся к воротам хлоп в драной рубахе со скрежетом отодвинул тяжелый засов. Потянул на себя тяжёлую, окованную железом створку.
На подворье въехал гонец. Огляделся, презрительно отклячив нижнюю губу, плюнул на сапоги пьяного в умат солдата, вольготно разлёгшегося в грязи.
- И кто тут капитан Отакар?
- Нету его, – лениво поднялся Дмитро, – уехамши с паном Бужаковским зайцев охотить.
- Тогда ты держи! – рявкнул гонец с таким гонором, будто у него в роду сплошь да рядом одни магнаты выстроились. И швырнул казаку в руки здоровенную сумку, всю увешанную печатями.
Если бы Дмитро знал, что среди кучи бумаг из Дечина, адресованных капитану, есть весточка и ему, то он бы мигом разорвал те печати – хоть руками, хоть зубами…
Но письмо из родной Мынкивки, окольными путями дошедшее с Украины в Чехию, а после прямиком в Польшу, Отакар отдал через два дня. То зайцы, то попойка, то гладкая да горячая панна Бужаковська. Писал друг Петро, которого крепко изрубили ляхи в сшибке, что пару лет назад случилась. Хорошо, не до смерти убили. Оттого и сидел ныне славный казак на завалинке, трубку курил да по сторонам посматривал, привычку степную не забывая. Письмо он накарябал почерком кривым-путанным, будто лис по снегу мышковал.

“Любима Оленка твоя от разлуки долгой совсем уж разумом тронулась. Который день до леса ходит, тебя у дороги зовёт, в проезжающем каждом тебя видит. Ганна моя говорит, да и я не слепой - в тяжести она. А ты седьмой месяц мимо дому ходишь. Вот девка и исстрадалась вже вся. Хлопцы кажут - к ворожке бегала. Той самой. Гляди, чтоб дитё не вытравили. Ты ж её до венца вести обещал...”

…Капитан Отакар отпустил без разговоров. Помрачнел, конечно, лицом. И обещание взял вернуться сразу после свадьбы. Про то, что может худое случиться или уже случилось, не говорили. Хоть и думали про нехорошее оба. Капитан – потому что давно на свете жил и многое видел. А Дмитро - потому что после письма этого у него перед глазами вовкулачка встала, которую порешил. И уходить не торопилась, паскудница. Лишь грозила длинным пальцем с жёлтым когтем да щерилась ехидно.

***

Огонь, горящий среди закопчённых камней очага, щедро разбрасывал тени. На стенах хатки, выложенной из крошащегося от старости самана, кто только не вырисовывался! И кони, и драконы, и татары с казаками... И волчьи морды, пасти раскрывшие, клыки показывающие – ну как без них? Теней добавляли коптящие свечки, в кажущемся беспорядке натыканные то там, то сям.
Сушёных крокодилов, висящих под потолком, как положено в убежище уважаемого дипломированного алхимика, здесь не имелось. Да и вообще чучел никаких не болталось. Зато количеству склянок, свертков и иных разнообразнейших учёных предметов мог бы позавидовать и сам Джон Ди, приди в голову покойному колдуну, что был одним из самых знаменитых мастеров Англии, восстать из уютной могилы в Городе Туманов и перебраться в далекое наднепровское село.
Посреди комнатушки, на криво сколоченном топчане, устланном вытертым ковром, лежала девушка с раскинутыми ногами и бесстыдно задранным чуть ли не до живота подолом. Судя по отсутствующему выражению бледного лица и закрытым глазам, девушка спала. Ну а нескромнику, случись бы здесь такой, прислушавшемуся к её стонам, становилось ясным, что сны она видела такие, что любая киевская курва покраснеет. Но женщине, что, привалившись спиной к топчану, сидела на полу, было не до того, чтобы стыдить девицу, забывшую себя.
Ведьма внимательно смотрела в бронзовое зеркало, водя перед ним чёрной свечой, на фитиле которой прыгал и трещал огонёк, отливающий зелёным. На начищенной поверхности старинного металла, словно через туман, понемногу проступили очертания двух женских фигур. Одна постарше. Вторая же – молодая, почти девчонка. Роднили этих двух зазеркальных и хозяйку желтые, почти звериные глаза.
- Отплатила я за тебя, подруженька! И за доченьку твою! Страшно отплатила, ты рада будешь…
Хозяйка посидела ещё немного, пристально вглядываясь в изображение, закрыла куском полотна потускневшее зеркало, и с тяжелым вздохом встала. Накинула старую свитку, дырявую, будто решето, подняла глиняную миску, стоявшую подле девушки, что так и лежала без движения, и вышла во двор, притворив за собою дверь…

***

Подул ветер, разгулявшись по вольной степи. Звезды, серебряные гвоздики, вбитые в чёрный оксамит, начали гаснуть – по небу поползли тучи, нагоняемые со стороны далёкого, далёкого моря. Зашумел листьями дуб-великан, стоявший у самого шляха. Старика поддержала роща, что росла у него за спиною. Дубки - как на подбор. Будто высадил кто...
Деду с внуками тут же ответило поле, что раскинулось по другую сторону шляха. Побежали по пшенице ленивые тяжёлые волны, точно нива была морем. Бездонным морем, что готово поглотить путника, неосмотрительно решившего свернуть со шляха ради укорачивания пути.
Шлях же, что не пускал дубы к пшенице, а пшеницу к дубам, тянулся от самого Киева. Самый что ни на есть обычнейший шлях, извившийся узким пыльным ковром, избитый многими тысячами ног, копыт и колёс. И казаки тут на Дунай гуляли, и простой люд ходил по своим мирным селянским делам. Говорят, как-то даже сам зацный и моцный пан Наливайчик, крулем ляшским привечённый, проехал до Корсуни, поглядаючи да поплевываючи вокруг, поминая вслух скотство человеческое да неблагодарность хлопскую. По шляху и чумаки гоняли ленивых волов, которые жуют себе да отмахиваются хвостами, что от оводов с мухами, что от погонщиков надоедливых.
И село, тихая Мынкивка, вольготно раскинулось поодаль от дубравы, тоже ничем особо не выделялось. Полсотни хат, белёные стены, отчётливо видные в темноте, соломенные крыши. Маленькая церквушка чуть в стороне. Поближе глянуть если, может, и ещё чего разглядеть удалось бы. Вот только за первыми тучами потянулись и прочие: почерней и погуще. И казалось, цепляют они толстыми чёрными брюхами верхушки взволновавшихся деревьев. Средь небесных прорех, бледно-желтым корабликом посреди штормящего моря, выглядывала луна, то и дело пропадая из виду. Вдалеке приглушенной канонадой загрохотали раскаты грома. Точно крушил молниями Илья-пророк стены басурманской крепости, грозя срыть мерзость по самую землю.
Поодаль от крайних хаток, будто изгнанная за неведомые прегрешения, на самом краю урвища, притулилась малая халупка.

Оставьте ваш отзыв


HTML не поддерживается, можно использовать BB-коды, как на форумах [b] [i] [u] [s]

Моя оценка:   Чтобы оценить книгу, необходима авторизация

Отзывы читателей