Категории
Жанры
ТОП АВТОРОВ
ПОСЛЕДНИЕ ОТЗЫВЫ  » 
Андрей Ерпылев: Наследники Демиурга
Электронная книга

Наследники Демиурга

Автор: Андрей Ерпылев
Категория: Фантастика
Жанр: Альтернативная история, Приключения, Фантастика
Статус: доступно
Опубликовано: 25-09-2017
Просмотров: 333
Наличие:
ЕСТЬ
Форматы: .fb2
.epub
   
Цена: 99 руб.   120 руб.
КУПИТЬ
  • Аннотация
  • Отрывок для ознакомления
  • Отзывы (0)
Некогда он был живым классиком советской литературы, обласканным властью, а его творчество изучали в школах. Ныне Георгий Сотников – всеми забытый 99-летний инвалид, живущий на мизерную пенсию и находящийся на попечении сына Владислава. Чтобы прокормить себя и отца, Сотников-младший также вынужден заняться литературным творчеством. К тому же, не так давно он получил очень странное предложение от неких лиц «кавказской национальности»: в обмен на баснословно щедрый гонорар создать фантастический роман, повествующий о грядущей победе ислама в России. Владислав опрометчиво соглашается, даже не подозревая о том, что в 1916 году его совсем еще юный отец уже принял аналогичное предложение, навсегда изменив историю своей страны…
Андрей Ерпылев Наследники Демиурга
«Тема ответственности писателя за свое творчество не нова для литературы и, в том числе, фантастики. И все равно авторы вновь и вновь эксплуатируют ее, используя то в качестве основополагающей стержневой идеи, то в виде сюжетно-композиционного приема, то для создания какого-либо образа (в основном, главного героя). Это понятно и оправданно, если произведение получается по-настоящему талантливым и привносит некоторую новизну в раскрытие „вечной“ темы. В случае с романом Андрея Ерпылева мы имеем дело и с тем, и с другим».
д-р филологич. наук, критик Игорь Черный
Вначале не было ничего. В том смысле, что ВООБЩЕ ничего…
Откуда появился первый способный СОЗДАВАТЬ и кто первым окрестил его впоследствии Демиургом – остается загадкой до сих пор.
Однако, что бы там ни случилось, первый Демиург все-таки создал из ничего ЧТО-ТО. Его ли вина, что этим ЧТО-ТО оказались Вселенная, Земля и населяющие ее многочисленные твари? Мало-помалу способности Демиургов, хотя и более мелких, начали проявляться и у некоторых тварей. Но первому Демиургу, то ли было просто лень переделывать что-то, то ли один раз созданное переделке уже не поддавалось, а разрушать все целиком было жаль, то ли еще по каким-то непонятным или просто нам, убогим, недоступным соображениям, но Демиург удалился куда-то (может быть, новое ЧТО-ТО создавать, с учетом выявленных в процессе пробной эксплуатации недостатков). Созданный им мир никуда, однако, не делся, продолжив развиваться своим чередом, периодически плодя новых Демиургов, которые, в свою очередь, создавали новые миры…
Пролог
Светало.
Угрюмое серое здание угловатым монолитом выступало из молочно-белого туманного марева, окутавшего Лубянскую площадь. Широкие мутные струи дыма лениво выползали из окон второго этажа, смешиваясь с влажной мглой, окутавшей притихший город. Но этот дом-крепость еще жил: с верхних этажей то и дело слышался треск коротких очередей, которым вторил крупнокалиберный пулемет из одного из окон, выходящих на Политехнический музей. Все попытки «заткнуть» неуловимого пулеметчика завершались неудачей. Выстрелов к гранатометам, столь безрассудно растраченных еще до полуночи, катастрофически не хватало, а на гашетку пулемета, несомненно, жал битый волк: он часто менял позицию, не давая осаждавшим пристреляться, а то и замолкал на какое-то время, вселяя в их души ложные надежды. Если были у них души…
Выстрелы в тумане звучали глухо и неестественно, а с расстоянием все звуки гасли настолько, что если бы не голоса в наушниках, то можно было бы представить себе, что на Москву, наконец, опустилось долгожданное затишье. Что стоит задавить вот этот последний очаг сопротивления, и наступит мир. Можно будет стащить с головы осточертевшую каску с пропотевшим насквозь подшлемником, пройтись, не пригибаясь под зыкающими над головой пулями, с наслаждением размять мышцы, разыскать товарища, которого не видел уже несколько дней… Но внезапный порыв ветра с юга доносил звуки канонады, и становилось ясно, что этот пятачок столичной земли еще не самое горячее место на сегодняшнее утро.
Стена тумана колыхнулась, на несколько мгновений показав подбитый танк, замерший черной грудой на углу Пушечной, и снова скрыла милосердной завесой бесформенный нарост, уродующий его башню. На первый взгляд казалось, что это нечто вроде гриба-трутовика, вырастающего на коре деревьев, но человек, скорчившийся за опрокинутым на бок искореженным «мерседесом», точно знал его природу. Не бывает у грибов подкованных ботинок, скукожившихся от огня, но все равно выступающих из намертво прикипевшей к покрытой жирной копотью башне растрескавшейся массы…
Импровизированная баррикада вздрогнула от удара и задребезжала: шальная пуля клюнула в бывший символ роскоши и достатка, заставив человека с автоматом в руках еще больше вжаться в асфальт. Кто знает: вдруг не шальная, а самая что ни на есть прицельная? Но повторения не было, и человек, поправив каску, снова осторожно высунулся из-за автомобиля, вглядываясь в завивающийся мутными струями туман.
Судя по скупым очередям, боеприпасы у осажденных были на исходе, но и осаждающие особенно не шиковали. Грузовики с подкреплением и «расходными материалами» сгинули без следа где-то между Ленинградским проспектом и Лубянкой. И теперь оставалось только гадать – решили «тыловики» переждать лихую ночку в каком-нибудь укромном дворе или КамАЗы давно уже превратились в обгорелые остовы, а их экипажи аккуратно разложены под исклеванной пулями стеной с покосившейся рекламой сотовой связи. Только дилетанты считают, что война – это порядок и дисциплина. На самом же деле, чаще всего, это анархия и беспредел. Особенно война в городе, да еще таком огромном.
Даже командиры не могли поручиться ни за что, в объятом смертью и разрушением мегаполисе, превратившемся в нечто похожее на феодальную чересполосицу, где один район оставался за обороняющимися, другой – за наступающими, а третий, условно нейтральный, мог оказаться оплотом и тех и других. Добавьте сюда лабиринт улиц и проходных дворов, многокилометровые катакомбы метро – и получите далеко не полную картину агонизирующей столицы.
Обе стороны активно пользовались преимуществами городского театра военных действий, совершая обходы и охваты, замыкая друг друга в «котлы» и «мешки», тут же успешно прорываемые. От внезапных ударов из-под земли удалось обезопасить себя лишь пару дней назад, затопив подземелье удачно подвернувшимся газом, но даже самые отпетые оптимисты не могли поручиться за то, что это – надолго. А уж от ударов в спину, из еще полчаса назад считавшихся зачищенными дворов или огня с крыш близлежащих домов не был застрахован вообще никто.
«А что, если к ним подойдет помощь? – тоскливо подумал человек в давно потерявших цвет джинсах, камуфляжном бушлате с вырванными из спины клочьями серой ваты (подкладка покоробилась от крови и стояла колом, но выбирать не приходилось – осенние заморозки пришли совсем некстати) и сбитой набок каске. – Не этот затравленный сброд, а регулярные части? Зажмут нас тут и перещелкают, как зайцев… Гуманничать не станут…»
Иллюзий он не строил: сам два дня назад стаскивал бушлат с мертвого солдатика, с которым поступили без всякой оглядки на международные конвенции, и отлично знал, что с ним было бы то же самое, окажись он в руках противника. А то и пули пожалели бы: довелось ему уже видеть товарищей, оказавшихся на пути прорвавшегося из окружения отряда… Получить широким штык-ножом в живот и потом долго подыхать где-нибудь в пропахшем кошачьей мочой подъезде с сорванной взрывом железной дверью, бережно пытаясь запихнуть обратно упрямо выползающие из нутра кишки, перемешанные с грязью и окурками… Бр-р-р… Лучше уж пуля или осколок.
Асфальт под боком конвульсивно дрогнул, сырой воздух внезапно колыхнулся всей массой, словно от великанского зевка, неприятно вдавив барабанные перепонки, и на фасаде ненавистного здания расцвел исполинский черно-оранжевый цветок невиданной красоты… Еще и еще один…
Обдирая руки о топорщащуюся бритвенными заусенцами металлическую терку со следами серебристой краски, человек вскочил на ноги. Не обращая внимания на дождем сыплющиеся вокруг обломки кирпича и бетона, он сорвал со стриженной ежиком черноволосой головы каску и уставился на неохотно уступающее разрушению здание.
– А-а-а-а-а!.. – хрипло рвался из пересохшего, забитого пылью и сладкой пороховой гарью горла надсадный крик. – А-а-а-а-а!!!..
По пыльно-серому лицу, оставляя в грязи извилистые дорожки юношеской кожи, бежали счастливые слезы…
Часть первая
Реликт
1
Георгий Владимирович Сотников вздрогнул и открыл глаза, настороженно прислушиваясь. В дверном замке, таком же допотопном для современной молодежи, как и сама квартира добротной «сталинской» постройки, поворачивался ключ. Один поворот, другой. Тонкий, еле слышный скрип давно не смазанных петель, ворчливый голос:
– Шарниры-то надо бы смазать, скрипят как… Пап, привет!
Владька, сын. Не какой-нибудь громила, налетчик или убийца хотя бы. Даже жаль…
– Пап! У тебя тут какое-нибудь масло есть, типа машинного? Хотя, откуда…
Сын, как всегда сгорбившись, протопал в кухню, неся в обеих руках наполненные разными угловатыми предметами полиэтиленовые пакеты: один новенький, с рекламой сигарет «Кэмэл» – гордый верблюд на фоне песочно-желтых пирамид, другой – старый, потертый и рваный, непонятно на чем держащийся, с ярко-фиолетовыми по серебристому буквами «BOSS». Опять он словно не заметил молчания отца. Конечно! Разве это обязательно – обращать внимание на едва живую скрюченную развалину в древней, как и он сам, инвалидной коляске?
В кухне что-то громыхнуло, сопровождаясь дробным перестуком по полу и энергичными выражениями.
Ага, выживший из ума старик оказался прав… Как всегда прав… Пакет все-таки порвался! Порвалось буржуйское отродье!
Владька высунул голову из кухни:
– Пап, ты не беспокойся, это пакет порвался с продуктами. Ничего не разбилось… Почти. Такие дрянные пакеты стали делать! Написано «восемь килограммов», а на самом деле пяти не выдерживает…
С чего это сын взял, будто он будет беспокоиться из-за такого пустяка? Сам Георгий Владимирович Сотников, заслуженный писатель СССР, лауреат многих премий, в том числе и особенно дорогой (да-да!) Сталинской, кавалер звезды Героя Социалистического Труда, трех Орденов Ленина, двух Орденов Трудового Красного Знамени, Ордена Октябрьской Революции, Ордена Дружбы Народов, и прочая, и прочая, и прочая, включая массу орденов и медалей всех братских, желающих стать братскими, сочувствующих желающим стать братскими, потенциально братских, но еще не до конца определившихся в своих противоречивых желаниях, и совсем не братских республик (и пары-тройки монархий, между прочим), чуть ли не Почетного Кольца-В-Нос от вождя племени Тумбо-Юмомбо с Людоедских Островов… Одним словом, с чего это Владька взял, что он будет беспокоиться из-за какого-то паршивого пластикового пакета или разбитой банки сметаны? Было бы с чего беспокоиться! Нет, нельзя просто так… Это нужно оформить документально…
– Было… – высокий, надтреснутый стариковский голос сорвался на фальцет, и пришлось перед продолжением основательно прокашляться. – Было бы с чего…
– Папа, тебя что, просквозило? – снова высунулся из кухни скрывшийся было сын, уже с облезшим веником и красным пластмассовым совком в руках. – Я же перед уходом все форточки позакрывал. Как ты умудряешься это делать? Я в смысле простуды… Нельзя ведь тебе много лекарств! Аллергия, сам знаешь… Ничего, я сейчас чаю заварю с душицей. Душица с медом, она знаешь как…
Вот и поговори с таким. «Папа», «просквозило», сю-сю-сю… Старик неудачно попытался плюнуть и надолго прочно замолчал, сердито жуя бескровными тонкими губами. Наградил же Создатель сыночком!..
* * *
День окончательно не сложился. Сначала этот проклятый заказ, вернее полный вакуум с программой его исполнения, потом проклятый пакет и проклятая банка со сметаной (пятьдесят пять рубликов, между прочим, не фунт изюма, хотя какой там изюм…). Отец, старый перечник, прости Господи мне невольное прегрешение, опять кочевряжится… Ну как ребенок, право слово, не накормишь! Руки-то уже ничего не держат, приходится, как младенца, с ложечки кашкой кормить (зубов тоже кот наплакал, а мосты не надевает, мешают, видите ли!), так, упрямец, губы сжимает, не берет ложку. Перемазался весь кашей, плед весь извазюкал и пижаму, опять все стирать, а порошок на исходе, тоже кот наплакал порошка… Много чего отсутствующий кот наплакал.
После очередной попытки пропихнуть кашу в рот упрямцу, по-прежнему упрямо сжимавшему тонкие синеватые губы, Владислав Георгиевич Сотников отложил ложку, устало, по-бабьи, подпер щеку ладонью и молча уставился на отца.
Нет, особенного раздражения старик, конечно, не вызывал. Разве можно сердиться на родного отца, тем более совсем немного не дотягивающего до столетнего юбилея?
Да, как ни крути, а семнадцатого декабря Владимиру Георгиевичу стукнет девяносто девять лет. Почти что век. Ровесник века. Так, кажется, назывался один из последних его романов? Да, именно так, напыщенно и громогласно, как и все, что он написал за долгие годы творческого пути, все, от чего ломятся старинные дубовые шкафы, заполняющие огромную шестикомнатную «сталинку».
Ровесник века! Конечно, автобиография с элементами мемуаров, хотя главного Героя (так и хочется называть его с большой буквы) там звали совсем по-другому… Да никакой он там не ровесник – всего только девятьсот шестого года рождения! Конечно, не просто девятьсот шестого, от Рожества Христова, а одна тысяча девятьсот… Хотя иногда кажется, что вернее все же первое… Однако, как миленький, получил бы за «шедевр» очередную побрякушку на лацкан пиджака, какое-нибудь звание, да солидную (да, может, и не одну) пачку коричневатых банкнот с профилем Вождя. Как бы сейчас все это пригодилось. Не «коричневые», надо думать, а «зеленые», и не с Вождем, а с изобретателем громоотвода… Но нет, пылятся стопки авторских экземпляров на антресолях, так и не распакованные: аккурат к моменту выхода «шедевра» в свет грянула «перестройка», а папашу как «певца сталинской эпохи» тихонечко задвинули подальше, даже не в угол упомянутых уже антресолей. В Забвение задвинули – есть такая страна, ни на какой карте не обозначенная…
Владислав Георгиевич вздохнул, снова взял в руку ложку и принялся меланхолично выписывать ею прихотливые зигзаги на упругой, как резина, поверхности совсем уже остывшей манной каши.
– Пап, ты вообще есть-то намерен? – спросил он не поднимая глаз на отца, словно не в силах оторваться от медленно заплывавших белым месивом траекторий, смахивающих на треки элементарных частиц.
Георгий Владимирович нахмурился было, готовясь к достойной отповеди, но, видимо, что-то разглядел в безысходно тоскливом лице сына. Он только неловко кашлянул и молча разинул темный провал рта с одиноко торчащим желтым зубом…
* * *
Ну чего, чего он все молчит и молчит? Хоть бы слово сказал, хоть бы тему какую подкинул для разговора, типа Чечни или Чубайса этого недоделанного (да, два слова на одну букву подряд – нехорошо, непрофессионально) или про цены что-нибудь ляпнул бы… Чтобы можно было спор затеять, втянуть его, увальня простодырого, в полемику, повитийствовать всласть… Нет, молчит уже второй час, чертит там что-то или пишет. О чем он может писать, скажите на милость? Об электронах этих своих? О квантах, никому не понятных? Кому это нужно, особенно сейчас? Жизнь кипит, дела такие творятся!..
– Пап, может, тебе телевизор включить? – не оборачиваясь, спросил сын, продолжая чем-то бумажным шуршать на столе.
Гляди-ка, и правда пишет. Писатель! Дальше кандидатской так и не продвинулся, Эйнштейн хренов! Нильс Бор и Энрико Ферми в одном флаконе! Тьфу ты, привязалась эта реклама… Телевизор, оно, конечно, вроде бы и заманчиво, но…
– Сам смотри этот свой поганый ящик! Очень нужно мне глаза портить, – буркнул Георгий Владимирович, отворачиваясь.
Сын, конечно, понял его слова по-своему, и экран, на который теперь уставился старик, отвернувшись от сына, мигнув, начал разгораться.
Сначала кинескоп доисторического, по нынешним меркам, «Рубина» покраснел, как бы от стыда за свою очевидную немощь, затем постепенно проступили остальные краски. Впрочем, почему «остальные»? Когда появились синий и зеленый цвета, красный, наоборот, прощально вспыхнул и исчез, превратив мордашку миловидной (возможно) дикторши в маску вампира. Причем цвета друг на друга накладывались не полностью, оставляя только догадываться об истинных чертах лиц или, скажем, содержании титров, сливавшихся во что-то наподобие арабской вязи. Последним прорезался звук, неожиданно громкий и чистый.
Что делать: «Рубин», тогдашнее чудо телевизионной техники, был подарен прославленному писателю благодарным читательским коллективом завода еще в приснопамятный юбилейный год – год шестидесятилетия Великой Революции, отмечавшийся едва ли не с большим размахом, чем пятидесятилетие. Минуло с тех пор больше четверти века, чего же пенять на добротную советскую технику, хоть и не в полной мере, но функционирующую, тогда как те же япошки больше восьми лет работы своим супер-пупер-ящикам не гарантируют? Всегда и всем было известно, что наша техника – лучшая в мире…
Тьфу ты, опять сплошная порнография на экране!
Да нет, не то, что вы подумали. Порнографию, или, как ее теперь называют господа-демократы (белогвардейцы недобитые, нэпманы, власовцы), эротику, Владислав Георгиевич, несмотря на трупную расцветку длинноногих див, посмотрел бы с удовольствием – так мало осталось старику радостей жизни! Нет, на экране опять была настоящая порнография, в полном смысле этого слова: выступление какого-то чинуши из новых. Судя по толщине ряшки и по возрасту – из бывших комсомольских вожаков, лет эдак двадцать назад упоенно отбивавших ладони, когда он, лауреат и живой классик, выступал со сцены больших и многолюдных залов к разным памятным датам. Да-а-а… Было, было…
– Убери с экрана эту свиноматку в галстуке, Владислав! – скрипучим голосом потребовал старик, и сын без возражений повиновался, не глядя, как басмач из-за плеча, выбросив руку с пультом, только огрызнулся слегка:
– Где ты видал свиноматку в галстуке, пап?
Аналогия с басмаческим, на полном скаку, выстрелом была полной: толстяк, не договорив что-то маловразумительное и тягомотное, расплылся в кроваво-красном зареве, как будто разорванный в куски прямым попаданием крупнокалиберного снаряда, чтобы через мгновение смениться какой-то рекламой.
Полюбовавшись с пару минут на достижения западной промышленности в области стоматологии, диетологии и гинекологии, из-за психоделического смешения цветов выглядевшие чем-то совершенно сюрреалистическим, Сотников-старший высказал несколько едких замечаний относительно «блендамеда», йогуртов и тампаксов. В основном его сентенции, не лишенные старомодного остроумия, затрагивали полную взаимозаменяемость данных продуктов… Истратив заряд яда, старик решительно потребовал от Владислава «наконец, найти что-нибудь пристойное». Пристойное, после некоторых проб и разного рода реакции на них – от брезгливых плевков на паркет (опять мыть) до саркастического хихиканья, – было найдено на двенадцатом канале и оказалось какой-то музыкальной передачей. Передача состояла сплошь из демонстрации клипов, преимущественно исполнительниц слабого пола, разной степени обнаженности и активности перемещения по сцене (подиуму, капоту дорогого автомобиля, травяной лужайке, смятым простыням, почти обнаженному мужчине и так далее), поэтому возражений не вызвала.
Еще через десять минут, не услышав очередного одобрительного или, наоборот, разочарованного хмыканья, Владислав обернулся и застал мирную картину: сладко спящего в своем монументальном кресле отца. Из уголка широко открытого рта на покрытый седой щетиной подбородок стекала тягучая струйка слюны…
* * *
Владислав осторожно, чтобы не стукнуть ненароком, прикрыл дверь спальни, куда только что вкатил кресло со спящим отцом, и уселся на диван, бездумно уставясь в беззвучно дергающиеся на экране телевизора с отключенным звуком сине-зеленые тени. Вот и еще один день завершен: чем-чем, а бессонницей старик не страдал, это точно. Проспит как сурок часов до десяти утра! И опять, как обычно, «биологический будильник» его не разбудит. Хоть бы памперсы признавал, так нет: «буржуйское барахло», видите ли, да «позор». Будто под себя ходить не позор для заслуженного деятеля и лауреата. Боже мой, надоело-то как все это! Скорей бы уж…
Сотников-младший, устыдившись своих крамольных мыслей, мелко перекрестился и, тяжело поднявшись с дивана, вернулся к прерванной работе.
Естественно, ни о каких там электронах или квантах он не писал. Для фундаментальной науки кандидат физико-математических наук Владислав Георгиевич Сотников умер лет двенадцать назад, после радикального сокращения штатов «родного» НИИ. Как, впрочем, и наука для него. Чем только не пришлось заниматься эти двенадцать тоскливых лет, чтобы не протянуть ноги… Или все-таки одиннадцать?.. Мотался «бомбилой», пока местная братва за многомесячную задолженность «алиментов» не отобрала старенький раздолбанный «Жигуленок», едва не переломав хозяину руки-ноги (слава богу, жив остался)… Разгружал вагоны с самым разнообразным товаром от пачек дамских чулок до неподъемных говяжьих туш, сторожил чье-то добро, то ли нажитое, то ли украденное… Кратковременно «приподнялся» менеджером в каких-то «Рогах и копытах» весной памятного девяносто восьмого, чтобы после дефолта упасть на самое дно с непомерными долгами, которые росли и множились, как снежный ком… Вдобавок ко всему несколько лет назад ушла к богатому, молодому и красивому (вернее – смазливому) кавказцу, торговавшему каким-то барахлом для прикрытия истинной деятельности, о которой догадывались все вокруг, кроме МВД и ФСБ, супруга, напоследок оттяпавшая у бывшего мужа всю движимость и, соответственно, недвижимость.
Тогда, накануне пресловутого «Миллениума», Владислав и перебрался насовсем к отцу, у которого после смерти матери бывал лишь урывками, благо места в шести комнатах некогда престижного дома хватало с избытком. Старик этому обстоятельству обрадовался по-своему, в два счета уволив домработницу, верно служившую еще с тех самых пор, когда жива была мама, Татьяна Владиславовна, и которую Владик помнил с самых первых лет жизни. На старости лет «экономка» начала приворовывать хозяйское добро, считая (совершенно справедливо, нужно заметить), что прижимистый хозяин ей недоплачивает. После безобразнейшей сцены семидесятилетняя Варвара ушла, волоча два огромных тюка «своих» пожиток и так артистично подвывая, что Сотников-младший даже пожалел ее. Правда, жалость улетучилась сразу после того, как, проводя окончательную ревизию, он недосчитался пары небольших натюрмортов начала прошлого века из гостиной, увесистой серебряной сахарницы и еще множества мелочей, но шума все-таки поднимать не стал…
И потекли дни, похожие друг на друга, как пыльные фарфоровые слоники, цепочкой выстроившиеся на допотопном комоде в комнате матери. Поначалу Владислав еще пытался как-то устроиться в жизни, покупал пухлые справочники наподобие фолианта «Работа для всех», звонил в разные фирмы, бегал по адресам, записывался на всякого рода курсы и тренинги… Но постепенно, разуверившись, он махнул на все рукой и целиком посвятил себя отцу, превратившись в сиделку, прачку, медсестру и освоив еще десяток сопутствующих профессий.
После долговременной и кровопролитной баталии Сотникову-младшему удалось вырвать у старшего право распоряжаться пенсией, грошовой из-за всех инфляций и деноминаций, но до сберкнижки старик его так и не допустил. Денег же катастрофически и перманентно не хватало, поэтому, плюнув на угрызения совести, Владислав продолжил дело Варвары.
Он начал понемногу таскать в антикварные, букинистические магазины и на толкучки разного рода безделушки и старые книги, о которых отец, скорее всего, давным-давно позабыл. Давали за них мало, обманывали безбожно, да к тому же постоянно существовала опасность того, что примут за вора, схватят, как говорится, за локоть…
Вспомнив о том, как в детстве и юности, подражая отцу, пытался писать (не патриотическую и производственно-бытовую прозу, конечно, а фантастику, приключения…), Владислав в один прекрасный момент уселся за стол и положил перед собой чистый лист бумаги. Рассказ, вернее небольшая повестушка, написался как-то сам собой, простенький по сюжету, но увлекательный.
Главный герой – провинциальный скульптор-авангардист – наваял из подручных средств замысловатый монумент, украсив его для пущей привлекательности елочной гирляндой. После включения чуда-юда в сеть оказалось, что данный агрегат совершенно непонятным образом заставляет исчезать любые предметы, попадающие в «поле зрения» помятой спутниковой тарелки, присобаченной сбоку. Причем предметы эти исчезали бесследно и навсегда. Поэкспериментировав, герой понял, как использовать свое нечаянное изобретение, и открыл фирмочку по утилизации отходов.
Время шло. Став главой концерна по выпуску машин для безотходного уничтожения мусора, герой разбогател и отстроил на месте своей каморки роскошный дворец. Каково же было его удивление, когда однажды из ниоткуда стали появляться предметы, «уничтоженные» им десятки лет назад. Машина просто-напросто отправляла отходы в будущее. Сообразив, что страна скоро окажется заваленной барахлом под завязку и в качестве виновника укажут именно на него, герой решился на побег. Забравшись в пустую коробку из-под какого-то громоздкого агрегата, он вызвал машину-утилизатор и отправился вслед за мусором, надеясь, что через много лет страсти поутихнут. В конце пути он оказался на огромной площади, в центре которой возвышался огромный памятник ему самому, и изумленно прочел эпитафию: «От благодарных потомков предку, обеспечившему неиссякаемыми ресурсами сырья многие поколения…»
Словом, незамысловато, но занимательно. Сложнее всего было найти того, кто перепечатал бы данный опус хотя бы на пишущей машинке для подачи в редакцию. Но в конце концов после продолжительных мытарств, сумасшедших надежд и бездн отчаяния, чередовавшихся с завидным постоянством, свершилось… За этот труд один из научно-технических в недавнем прошлом журналов, ныне гибрид рекламного вестника с дайджестом зарубежных изданий, «отвалил» Владиславу гонорар, позволивший худо-бедно протянуть месяц-другой. Не без задней мысли редакция предварила рассказ вступлением, информирующим читателя о том, что «молодой автор» – сын того самого Сотникова, Лауреата и Героя, который… Слава богу, старик, кроме «Правды» и «Советской России», давно уже ничего не читал, иначе дни фантаста-дебютанта под родительской крышей были бы сочтены.
Писательский труд оказался неожиданно захватывающим, и теперь, исполнив свой сыновний долг, а иногда, как сегодня, и в процессе оного, Владислав хватался за бумагу и покрывал ее неровными строчками, иногда густо перечеркивая написанное и строча снова. Рассказы, хоть и с трудом, периодически удавалось пропихивать то в один, то в другой журнал, так что деньги со скрипом, но поступали. Наконец, в конце прошлого года, одно небольшое издательство тиснуло в формате «pocketbook» пухлый сборничек в мягкой обложке, который, приятно грея сердце автора, бывало, попадался ему на глаза то на одном, то на другом книжном прилавке…
За «малые формы» и платили мало, настоятельно рекомендуя взяться за что-нибудь более грандиозное, но духу на такое «кощунство» пока не хватало. Имелись, конечно, некоторые наброски, даже что-то такое складывалось в голове… Но на бумаге получалось или слишком куце, или, наоборот, пространно и скучно, словно в отцовских инкунабулах, сурово глядевших на святотатца пыльными золочеными корешками с застекленных полок книжных шкафов.
Но сейчас, как говорится, был иной случай. Воровато оглянувшись, Влад перекрестился про себя и прикоснулся пером (никаким, конечно, не пером, а банальной шариковой ручкой) к бумаге:
«Мансур оторвался от монитора компьютера, откинулся на спинку удобного эргономичного кресла, прикрыл утомленные глаза и с силой потер ладонями лицо, с неудовольствием ощущая первые признаки небритости, обычно проявляющиеся на щеках уже после обеда.
Как всегда, когда он трудился в дневное время, привычное для большинства, работа не клеилась совершенно…»
2
Мансур оторвался от монитора компьютера, откинулся на спинку удобного эргономичного кресла, прикрыл утомленные глаза и с силой потер ладонями лицо, с неудовольствием ощущая первые признаки небритости, обычно проявляющиеся на щеках уже после обеда.
Как всегда, когда он трудился в дневное время, привычное для большинства, работа не клеилась совершенно. Сова есть сова, господа, и оттого, что начальник хочет видеть ее жаворонком, веселой птичкой не станет, оставаясь угрюмым ночным обитателем. Угрюмым, но эффективным…
Мансур еще немного, почти не думая, потыкал пальцами в клавиатуру, пошевелил мышкой курсор на экране и, предварительно сохранив текст, решительно закрыл программу.
Как говорят русские, и здесь афористичные до предела: не хочешь ср… – не мучай ж… Грубо, но в самую точку. Ни Фирдоуси, ни бессмертный Омар Хайям не сказали бы точнее.
Курсор, как бы сам собой, побежал к иконке с разноцветным воздушным шариком, за которой скрывалась занимательная игрушка, на днях скачанная из Интернета, но нагружать лишний раз глаза, и без того в последнее время сильно беспокоившие, не хотелось.
Рахимбеков поднялся и, подойдя к панорамному окну, отдернул штору, пустив в полутемный кабинет яркий свет июльского дня, заметно перевалившего свой терминатор. С высоты семнадцатого этажа ползущие внизу разноцветные автомобили казались разноцветными мышами. Открыть бы раму, вдохнуть чистого воздуха…
«Не будь дураком, Мансур, – раздался, казалось над самым ухом, ехидный, как всегда, старческий голос. – Какой такой „чистый воздух“ может быть в этой провонявшей бензином и асфальтом дыре? Разве ты забыл родные горы, Мансур?»
Иллюзия присутствия в комнате дедушки была такой полной, что Мансур едва не обернулся с привычным возражением, но вовремя вспомнил, что дедушка Магомед в данный момент очень далеко отсюда.
«Какой шайтан понес старика в такую даль? – в очередной раз задал себе вопрос Мансур. – Ну не были миллионы и миллионы правоверных в Мекке, и ничего, живут себе на здоровье. Нет, понесло без малого столетнего патриарха в хадж…»
Мансур против воли тут же представил себе выдубленное злым горным солнцем и похожее, из-за множества глубоких морщин, на кусок старой сосновой коры лицо деда с его огромным породистым носом и мохнатыми, как горная полынь, бровями. Старик, насупившись так, что его выцветшие глаза совсем ушли под седую растительность, раздвинул было иссохшие губы, чтобы дать любимому внуку достойную отповедь, но тот замахал руками:
– Все, все, никаких дедушек, никаких хаджей, никаких споров!
Дверь, отделанная под красное дерево (а может, и впрямь из драгоценного тропического растения – кто знает, на что способен в своей великой милости уважаемый шейх Али-Ходжа), приоткрылась, и сквозь щелку просунулась умильная, как всегда, лисья мордочка Мустафы, личного секретаря Рахимбекова:
– Вызывали, господин?
Мансур сконфуженно махнул рукой на подхалима:
– Нет, Мустафа, занимайся своим делом. Это я так, про себя…
Секретарь согласно кивнул, но на всякий случай спросил:
– Может быть, чаю, господин?
Рахимбеков уже снова отвернулся к окну, бросив через плечо:
– Мне ничего не надо, Мустафа. Ты свободен.
Дверь без скрипа и стука затворилась, лишь легонько щелкнул язычок замка.
Чертов соглядатай, сын собаки! Непонятно, почему шейх приставил к нему именно этого скользкого, как змея (и такого же опасного, если прислушаться к мутным слухам, бродившим по коридорам и этажам Большого Дома), невзрачного на вид человека. Неопределенный возраст, неброская наружность, рабски-покорное обращение, на первый взгляд производившее впечатление эталона вежливости и услужливости. А может, как раз и понятно…
«Господин… чаю… – передразнил про себя умильную повадку Мустафы Мансур. – Знаем мы твой чай…»
Как хорошо было бы, если бы вместо этого скользкого червяка за стенкой сидела бы молоденькая смазливая девчушка… Нет, конечно, Мансур как истинный правоверный свято чтит законы Шариата и помнит слова уважаемого шейха Али-Ходжи, сказанные с глазу на глаз перед вступлением в должность, но…
Может, прогуляться, хотя бы немного? Благо режим у референта самого шейха Али-Ходжи свободный и он волен планировать свой рабочий день по собственному усмотрению. Время до намаза еще есть, а если и не успеет…
Додумывал крамольную мысль Мансур уже на ходу, накидывая невесомый белоснежный пиджак из чистого хлопка, если верить солидному «лэйблу» на нагрудном кармане.
– Мустафа, я пройдусь немного. Если меня будут искать, скажи, что я уехал по неотложным делам.
Мустафа уже распахивал дверь в холл, склонив прилизанную на пробор узкую головенку.
– Будет исполнено, господин. Желаю приятной прогулки.
Один из лифтов, как и обычно в такой час, был свободен и приветливо распахнул двери перед Мансуром. Нажав означавшую первый этаж клавишу с похожим на перо страуса завитком арабской цифры (настоящей арабской, не по названию), господин Рахимбеков повернулся к огромному зеркалу, занимавшему всю противоположную входу стену. Несколькими легкими движениями он поправил почти безукоризненную прическу и щегольские усики под «фамильным» носом, а потом, постаравшись, насколько это было возможно, втянуть изрядно выпиравшее брюшко, попытался придать себе мужественный вид. Получалось довольно плохо.
Несмотря на тридцать семь лет, исполнившиеся совсем недавно, – пору начала расцвета настоящего мужчины, – внешний вид этого самого мужчины оставлял желать лучшего. Нет, это не касалось лица или рук: там ничего предосудительного не было и в помине – джигит джигитом. Но вот живот… Несмотря на все ухищрения, тренажеры и диеты, вес Мансура давно перевалил все нормы, и теперь под легкой хлопковой тканью пиджака переливалось не менее пятнадцати килограммов совершенно лишнего жирка. Конечно, согласно канонам мужской красоты, живот совсем его не портит, даже, наоборот, придает солидности. Да и женщинам многим нравится, например, старшей жене Фаиме, да и любимая Танечка ничего не имеет против… Но девушки помоложе, увы, уже не кидают на Мансура таких взглядов, как бывало раньше. Да и выматывает все это донельзя: таскать на себе полтора десятка лишних килограммов – потливость, одышка, давление скачет, кардиограмма вот, семейного врача Карима Ибрагимбековича настораживает… Нет, пора серьезно взяться за свое здоровье и не манкировать советами эскулапов…
Невеселые думы прервал мелодично тренькнувший звонок лифта, остановившегося на первом этаже.
Пройдя по прохладному холлу и приветливо кивнув предупредительно вытянувшемуся в своей застекленной будке охраннику, явно изнывавшему в глухом черном мундире (кажется, Мадихан сегодня дежурит, хотя какая разница…), Мансур на ходу достал из нагрудного кармана пиджака темные очки и вышел под палящее солнце, сразу окунувшись в жару, духоту и не смолкающий ни на минуту городской шум.
Москва, как обычно в середине июля, растекалась от жары выброшенной на песок (или асфальт?) медузой…
* * *
Как все же режут глаз вывески на арабском языке, расплодившиеся на каждом шагу. Невразумительные, с грамматическими ошибками, просто некрасивые… Разве нельзя то же самое написать понятными большинству с самого детства литерами? Ну, можно и не только кириллицей, латинскими буквами, например. Все-таки будет корректнее как-то, не в Аравии же, не в Египте…
Да, Москва уже не та, что без малого тридцать лет назад, когда отец решил, наконец, перебраться в столицу тогдашней «империи». Мансур настолько ярко вспомнил свой первый день в школе, что кулаки сжались сами собой, а с губ невольно сорвалось грязное ругательство. Русское, между прочим, ругательство. Пресловутый русский мат, который никак не выветривается из памяти. Может быть, потому, что позволяет выражаться сильнее, имеет большую эмоциональную нагрузку…
«Чурка безъязыкая!.. Чурбан!.. Ишак чернож!..» – до сих пор стояли в ушах крики одноклассников, многие из которых причем тоже были далеко не славянами… Как Мансур выдерживал этот ад почти полгода, пока отец не перевел его в азербайджанскую школу, где большинство тоже косилось и дразнилось, но все-таки относилось если не к соплеменникам, то к единоверцам, к мусульманам?
Зато потом стало легче. К тому моменту, когда Мансуру вручили аттестат об окончании школы и вплотную встал вопрос о продолжении учебы в ВУЗе, отец уже был далеко не самым последним человеком в кавказской диаспоре Москвы. Давно уже в новеньком российском паспорте молодого Рахимбекова (даже национальность там, слава аллаху, не проставлялась) стояла московская прописка, здоровался за руку хорошо прикормленный земляками ректор не самого престижного, но весьма надежного, к тому же гарантирующего защиту от страшной Российской армии института, да и вообще обстановка способствовала…

Оставьте ваш отзыв


HTML не поддерживается, можно использовать BB-коды, как на форумах [b] [i] [u] [s]

Моя оценка:   Чтобы оценить книгу, необходима авторизация

Отзывы читателей