Категории
Жанры
ТОП АВТОРОВ
ПОСЛЕДНИЕ ОТЗЫВЫ  » 
Главная » Альтернативная история, Боевик, Приключения » Все, способные держать оружие...
Андрей Лазарчук: Все, способные держать оружие...
Электронная книга

Все, способные держать оружие...

Автор: Андрей Лазарчук
Категория: Фантастика
Жанр: Альтернативная история, Боевик, Приключения
Статус: доступно
Опубликовано: 02-11-2016
Просмотров: 856
Наличие:
ЕСТЬ
Форматы: .fb2
.epub
   
Цена: 50 руб.   
КУПИТЬ
  • Аннотация
  • Отрывок для ознакомления
  • Отзывы (0)
Это мир, который мог бы быть, если... если бы во Второй мировой войне победила фашистская Германия. В 1942 году, после очень странной смерти Гитлера, руководство третьего рейха сумело переломить ход войны. От Советского Союза уцелела только сохранившая свою самостоятельность Сибирь, ставшая "военной демократией" наподобие древней Спарты. Однако полвека спустя, в начале 90-х годов, Третий рейх, как и Советский Союз в совсем-совсем другом мире, вступил в критическую фазу своего существования. Настало время ответного удара. Но вскоре выясняется, что главный враг ещё даже не появлялся на сцене...
Год 1961. Зден

31. 08. 02 час. 30 мин.
Станция Шатилово, в/ч 671/38 (учебная часть)

Сразу после полуночи переменился ветер, луну забросало быстролетящими тучами, и температура начала падать стремительно. И если в час ночи, когда я заступал на пост, под ногами хлюпало, а с неба кто-то пригоршнями бросал очень холодную воду, то через полтора часа моего унылого топтания под грибком на земле вокруг уже обнаруживался слой рыхлого льда, а со стороны леса доносились треск и грохот ломаемых сучьев (кошмар часового) — потому что было много ниже нуля, а дождь так и не превратился в снег или град: падал мелкими каплями. Естественно, намерзая на все твёрдые предметы тяжёлой коркой. Не помню, чтобы я когда-то попадал под столь мерзкую погоду. Такое нужно пережидать в доме с надёжной крышей и толстыми кирпичными стенами. И чтоб камин, в котором пылают дубовые поленья. Или горячая печь.
Ног я уже не чувствовал. Цокал на деревянных ступнях, как японская танцовщица.
Лагерь спал, нечувствительно обрастая во сне ледяной коркой. Ещё часов пять такого дождя, и потом можно будет ходить с пилой и всех выпиливать из палаток, исполняя свой христианский долг. Но так, чтобы потом по «гильзочке» с носа. За приложение усилий.
Я вытащил из заднего кармана свою старую и уже изрядно помятую фляжку. Жалкие последние капли...
Тем не менее какую-то иллюзию внутреннего тепла они создали.
Пить, ребята, надо самогон. Добротный деревенский польский бимбер.
Ну, всё: осталось полчаса народных танцев.
В караулке тепло. Снять мокрую шинель, ботинки, носки, и — ноги к печке: благодать, кто понимает.
Подлинная благодать. Как в детстве: приходишь с полей, сдираешь с ног опорки и — протягиваешь ноги к печке. Блаженство, пока тебя не отгонят такие же желающие насладиться. Сорок, холера, второй. Лагерь для беспризорных детей под городом Смоленском. Не вспоминал столько лет. Эх, Горелый. Расковырял ты во мне эту болячку. Капитан Горелов, командир нашей учебной части. Мой когда-то сосед по нарам. Он попал в лагерь в октябре сорок второго и сразу же, без передышки, стал деловито готовиться к побегу. Был он невероятно тощий, серый, слабый — и ничего не боялся. Рванули мы вместе и, возможно, ушли бы... но в Берлине как раз грянул очередной переворот, вся полиция встала на уши, так что неполную неделю спустя нас благополучно сдали с рук на руки коменданту Альтрогге. Как я потом, выросши и слегка поумнев, стал понимать, Альтрогге был хорошим человеком и делал всё, что в его силах, чтобы уберечь нас от голода и эпидемий. Другое дело, не всё было в его власти. Ну, и нечего говорить, что ценить мы этого там и тогда не умели и не желали.
В марте мы с Горелым ушли во второй раз — успешно. Мы почти не колебались, куда идти. Конечно же, в Сибирь: воевать и мстить. Нам было, за что. И мы пошли в Сибирь...
Уже и пальцы перестал чувствовать. Летом перчатки часовым не положены. Считается, что летом у нас тепло.
В нарушение устава я сунул руки в рукава. «Симонов» болтался на ремне. Хорошая машинка, идеальное оружие часового. Почти ничего не весит.
За спиной вдруг грохотнуло громко, но тупо, как в сырые бревна. Я оглянулся. Ни черта не было видно в ночи сквозь пелену дождя. Но потом обрисовался на миг размытый гребень невысокой лесистой горушки с ласковым именем Манька, и высветились рваные края облаков, совсем придавивших бедную Маньку к земле. Через двадцать секунд ударило так же тупо и нераскатисто. Гром вяз в дожде.
Гром... Или я чего-то не понимаю, или это не гром. Неправильный гром. Его делают неправильные молнии...
Я выпростал руку из рукава (ох, как холодно-то!) и снял с рычага трубку. В далёкой тёплой караулке раздался зуммер, и подпоручик Стас Разумовский, протяжно помянув в весьма необычном контексте некую часть тела эрцгерцога Фердинанда, взял трубку.
— Начальник караула.
— Пост номер два, курсант Валинецкий. Господин подпоручик, наблюдаю вспышки пламени в направлении урочища Ульман.
— Какие ещё, ёлы, вспышки?
— Две вспышки, сопровождаемые звуками взрывов. Расстояние порядка семи километров.
— Хорошо, курсант, — откашлялся. — Продолжайте вести наблюдение.
Чпок.
Сейчас он позвонит... куда? Впрочем, всё. Это уже не моё собачье дело. Моё собачье дело — достоять положенные двадцать минут, потом прийти в тёплую караулку, снять ботинки и выставить ноги к печке.
Потом — лицом вниз на топчан. Два часа не кантовать. Мне ещё стоять под грибком с шести до восьми.
Вадька Захаров, с которым мы когда-то играли в волейбол за сборную города и который с тех пор успел, в отличие от меня, сделаться доктором двух наук: медицины и криминалистики, — говорит, что мои сны являют собой самый что ни на есть неблагоприятный прогностический признак. Такие сны бывают только у параноидально-шизоидных типов, которые, если не помирают вовремя от естественных причин, переступают в себе какой-то рубеж и превращаются в серийных убийц. Говорит он мне это все десять лет, что мы знакомы.
Сны мои, с моей же точки зрения, ничего особенного собою не представляют. Просто я в своих снах не делаю абсолютно ничего и никаких эмоций не испытываю. Как правило, я чувствую себя лежащим в той позе, в которой лежу на самом деле. Но вокруг меня может происходить всё что угодно. Хоме Бруту такое не представало пред очами даже на третью ночь. При этом я абсолютно равнодушен ко всем этим невиданным чудовищам и дивам. Есть они, нет их — ледяное спокойствие, какого я в посюсторонней жизни никогда и ни по какому поводу не испытываю...
Сейчас, например, я будто бы лежал на чёрном прозрачном льду — лицом вниз — и созерцал дьявольское, в стиле Босха, пожирание маленьких некрасивых людишек маленькими шустрыми химерками. Химерки нагоняли их, окружали и начинали откусывать ручки, ножки, головки... Химерки были крысо-крокодильчиками с крылышками. Они могли летать, хотя не быстро и не далеко.
Потом лёд вдруг пошёл трещинами...
Меня подняли за шиворот и поставили на ноги. Благо это сделать очень легко: я вешу пятьдесят два килограмма при ста семидесяти сантиметрах роста. Шомпол — так меня звали ещё в школе. Лампа слепила. Я крепко зажмурился и проснулся.
— Курсанты Аздашев, Валинецкий, Врангель, Зданович, Куцевалов, Хомченко, Поротов, Яковлев! Шаг вперёд.
Я сделал шаг. Вместе с остальными поименованными.
— Приказом командира части капитана Горелова снимаетесь с несения караульной службы и поступаете в распоряжение непосредственных начальников. Р-разойдись. Бегом — марш!
Куда именно бежать, понимаю уже под дождём. На линейке застыл тёмный строй, дальше за ним фары грузовиков, в свете фар несколько начальственных силуэтов. Всё в красивой сверкающей ледяной корке. Занимаю место во второй шеренге, сержант Косичка краем глаза видит меня и удовлетворённо кивает.
— ...Повторяю: это не учебная тревога. Оружие и боеприпасы...
Кто-то шумно вздыхает рядом.
— Вася, — тихо зову я Косичку. — Что происходит?
— Не знаю, — отвечает он так же тихо. — Выдвинуться к американской базе и занять оборону.
Так.
База расположена в урочище Ульман. Сверхсекретная. Позавчера в шатиловском трактире мы в очередной раз дрались с охранниками этой базы. Пожалуй, мы знаем о ней всё.
Война с Америкой? Бред. Но что же тогда ещё?..
Охранников на базе полторы сотни, ребята отборные и вооружённые отменно. Наш «симонов» против их «томпсона» играет только на коротких дистанциях...
Эй, пан Валинецкий? Повоевать собрался?
Да. Икры напряжены и подрагивают, уже ни холода, ни воды с неба, в ушах далёкая труба, под пальцами верный металл...
— По ма-ши-нам!..
Есть по машинам. Полтора шага — и вот уже сидим вдоль борта, спиной к движению, автоматики зелёные игрушечные на шее, патроны, гранаты и прочую аммуницию выдадут на месте. Зубы сжаты, чтоб не отбивали дробь. На это есть барабанщики...
Вперёд-назад-вперёд: свет фар, пылающая завеса дождя и за нею — наши сиротливые палатки с пустыми треугольниками входов. Мотор взвывает; пейзаж, трясясь, проворачивается на три четверти и скоро исчезает, и остаётся только тьма, два красноватых туманных облака следом за нашими габаритными огнями, а более ничего заслуживающего внимания, потому что наша машина последняя. Но нет: где-то вдали, левее (кажется) лагеря взлетает в небо ракета, гаснет, взлетает новая, потом ещё и ещё...
И сразу становится очень холодно. Вода стекает с полей панамы на плечи, шинель, как ей положено, промокает, и при движениях начинает похрустывать ледок. Мотор меняет тон: мы уверенно карабкаемся в гору.

31. 08. Около 06 час.
Окрестности станции Шатилово. База ВВС Союза Наций «Саян»

Натянутые брезенты хоть как-то прикрывают нас от дождя. Жмёмся мы друг к дружке, чтоб теплее стало...
Ничего не понимаю, в сотый раз повторяет Поротов, аптекарь из Новоенисейска, у него течёт из носа, и он поминутно сморкается в огромный пятнистый (откуда я знаю, что он пятнистый? А вот ведь знаю откуда-то...) платок, нет, я ничего не понимаю, а вы?.. сейчас нам скажут, что пошутили, и отвезут завтракать...
Я знаю это место. Сюда мы каждый год в конце сборов приезжаем с Гореловым, пьём водку, жарим шашлыки, печём картошку в золе. Здесь очень красиво. Особенно когда солнце... Если пройти вперёд ещё метров сто, то лес кончится, опушка его заросла густейшим ельником, и вот если ещё проломиться через ельник, то окажешься на весьма крутом косогоре, поросшем колючим стелющимся кустарником; и с косогора (разумеется, днём) открывается замечательный вид на урочище Ульман и на базу: серая бетонная полоса аэродрома, белые корпуса ангаров, бетонные башни зенитных установок... Но самое интересное и самое секретное — в еле видных вдали низких капонирах. В некий час «Ч» ворота капонира раскроются, и оттуда выкатится на тяжёлой гусеничной платформе пятнадцатиметровый снаряд — застратосферная ракета «Хаммерер», несущая водородную боеголовку и способная достичь Японских островов. Таких ракет на базе восемь штук, и по крайней мере одна из них находится в постоянной готовности к пуску...
Американцы болтливы, как дети.
Не пойти ли мне в японские шпионы?
И всё-таки: что там могло случиться? Рванула дежурившая ракета? Но при чём здесь мы? Территория базы, по договору, есть территория Союза Наций, и возникающие там проблемы есть проблемы СН.
Разве что... бунт?
Говорят, лет семь-восемь назад были серьёзные волнения на такой же американской ракетной базе в Британии. Подробности неизвестны.
— А я думаю, ребята, — сказал за моей спиной Серёжа Врангель, студент-неудачник, — что это америкосы бузу подняли. Может, им мороженое не того сорта завезли...
Мы всегда охотно зубоскалим по поводу американского военного быта. И даже не из зависти. А главным образом потому, что наша егерская подготовка позволяет уверенно сворачивать этим красивым и ладным ребятам носы на затылок, едва дело доходит до трактирной рукопашной. И это их удивляет бесконечно, потому что они-то, по нашей терминологии, кадровые, а мы — вшивые резервисты, проходящие летние сборы. Американские офицеры часто посещают наши занятия, особенно если за инструктора сам Горелов, допытываясь секретов мастерства.
Вымпел им в руки.
Почему-то именно на версии бузы мы останавливаемся и по неким непрямым ассоциациям перелетаем на тему жён и прочих женщин. И я треплю всяческий вздор — просто чтоб не думать...
Кажется, начинается рассвет. Мы уже видны друг другу. Дождь не перестаёт, но зато теперь это просто дождь, без ледяных корок. Пар от дыхания подобен туману.
Возможно, это и есть туман. Из тумана появляется внезапно подпоручик Криволапов, наш взводный. Он удивительно соответствует своей фамилии.
— Стройся, — негромкая команда.
Мы строимся, курсанты вперемешку с тонкими больными осинками. Криволапов ждёт короткий положенный срок.
— Егеря. Перед нами поставлена задача... — Он вдруг замолкает, кашляет и начинает снова, но совсем другим голосом: — Ребята, случилось вот что: кто-то захватил эту долбанную базу. Какой-то «Русский легион». Неизвестно, кто они на самом деле, неизвестно, сколько их... но достаточно, наверное, потому что одной охраны там было полторы сотни, вы это знаете... Короче, они объявили войну Японии. Что начнётся, если они запустят эту молотилку, объяснять не надо. Одно хорошо: заправленную ракету успели взорвать, а чтобы другую заправить и вывезти на старт, требуется двадцать часов. Так что до вечера война не начнётся. И наша задача — сделать так, чтобы она вообще не началась... Значит, так: кадровики будут здесь не раньше шестнадцати часов. Самолёты не летают... К их прибытию мы должны будем порвать жопу на звёзды, но установить численность противника, расположение огневых точек.. ну, и нанести ему посильный урон. Всё. Сейчас нам приказано произвести скрытый поиск к базе. Добровольцы есть?
Секунду-другую строй стоял неподвижно. Потом шагнул вперёд ефрейтор Николаев, потом Серёжа Врангель, потом я... потом оказалось, что строй как был строем, так им и остался.
— Спасибо, ребята... — сказал Криволапов. — Тогда так: иду я, ефрейтор Яковлев, курсанты Валинецкий и Аздашев. Сержант Косичка остаётся за командира. Разведчики — со мной, остальным пока отдыхать. Разойдись.

Год 2002. Михаил

26. 04. 08 час. 30 мин.
Константинополь, Йени Махалле, кофейня «Старый Хачик»

Если вам где-нибудь когда-нибудь скажут, что есть на свете времяпрепровождение лучшее, чем пить из тонкой синей фарфоровой чашечки свежезаваренный «Али Касим», сидя на открытой белоснежной веранде под изрядно выгоревшим бело-зелёным полосатым зонтом и глядя рассеянно на рейд порта, где в кажущемся беспорядке застыли полторы сотни только крупных судов, а разнокрылой мелочи, пришвартованной к длиннющим наплавным мосткам наподобие нашей «Белой Девы», не сосчитать никогда, причём происходит всё это действо (или бездейство, что точнее) поздним утром поздней весны, и пусть сады уже отцвели, но зелень пронзительно-свежа, а из розариев сада Вланга растекается вширь тончайший аромат, и ещё приходят большие толстые белки и требуют свои орешки, им нельзя солёные, и поэтому специально для них я покупаю у хозяина сладкие, и хозяин грустно улыбается и следующую чашечку божественного «Касима» наливает за счёт заведения, и мы с ним обмениваемся простыми мудрыми замечаниями о смысле жизни, с совсем старым господином Хачиком Мелканяном, родившимся в девятьсот шестнадцатом году в Эрзруме и всю жизнь и по всему миру оттачивавшим своё единственное и неповторимое искусство: заваривать кофе... — так вот, если вам вдруг скажут такое, усомнитесь. Потому что нет в природе и быть не может ничего лучше весны в Константинополе, самом непостижимом городе, пусть даже ты прожил здесь полжизни и должен ко всему привыкнуть... но этот город чем-то похож на господина Хачика Мелканяна, он точно так же тысячелетиями оттачивал своё единственное и неповторимое искусство обольщения, которому нет имени в человеческих языках. Это Восток и Запад, которым нет нужды сходить со своих мест, ибо они давно едины. Это свет и тьма, которые не существуют друг без друга. Город-средоточие всех религий и всех наук, искусств и торговли, азарта и лени, расточительной роскоши и живописной нищеты, перекрёсток великого множества дорог моря, земли и неба — Константинополь.
Так уж распорядилась природа, располагая этот великий город в таком удачном месте — в самом центре Земли...
Белка подняла головку и насторожилась, прислушиваясь. Орех она держала, готовая бросить его немедленно в несуществующую дорожную сумку и бежать куда-то. И точно: зашелестело за спиной, слева направо, слева направо... От старого вокзала отходил утренний петербуржский. Слева направо...
Тебе нечего делать в Петербурге, сказал я себе.
И развернул газеты.
Сам господин Хачик газет не читал за слабостью зрения и полной аполитичностью, а выписывал те, которые спрашивали посетители. Поэтому здесь были профсоюзная турецкая газета, турецкая же спортивная, греческая «Смэнос», немецкий коммерческий листок «Гешафтсманн», русские «София» и «Перуанец», болгарская «Политика»... С неё я и начал.
Собственно, сами новости я слышал и видел. Просто в газетах это было более условно, субъективно, а потому и отстранённо. Что, как ни странно, позволяло поразмыслить.
Итак, главная новость всей прошедшей недели — противостояние в Андаманском море. Немецкая эскадра уже насчитывала двести вымпелов, японская — двести восемьдесят. За всю историю человечества ни одно море не вмещало столько железа. До сих пор не известно, что произошло в Рангуне, обе стороны обвиняют визави в провокации, в то же время спасательные работы затруднены гражданскими беспорядками и действиями партизан из «Фронта воссоединения». По экспертным оценкам, число жертв превысило двести тысяч человек, природа же взрыва по-прежнему неясна; во всяком случае, это не традиционный ядерный или термоядерный заряд; выпадение радиоактивных осадков объясняется, скорее всего, разрушением реактора одного из находившихся в порту судов...
Болгары подходили к делу практично: вмешается ли Россия в спор в качестве союзника одной из сторон (догадайтесь с трёх раз, какой именно) или же употребит своё влияние в чисто миротворческих целях. Пока же двадцать вымпелов Средиземноморского флота миновали Цейлон и находятся в двух днях пути до объявленной зоны конфликта. Среди кораблей флота и болгарский крейсер «Царь Калоян»... интервью по отражённому лучу со старшим офицером крейсера...
Помимо темы южных морей, в газете было немного о грядущих довыборах в нижнюю палату парламента и не слишком интересные сплетни о жизни царского двора. Царица Венцеслава была дамой строгой и поводов для сплетен не давала. Это вам не Мадридский двор...
Но каков всё же абсурд: конституционная монархия входит составной частью в республику, до сих пор не принявшую конституции, каковая республика по структуре и сути своей является ярко выраженной империей. Я попытался вспомнить нечто подобное из всемирной истории, но так ничего похожего и не подобрал.
В русских газетах было примерно то же самое, только респектабельная солидная «София» в довесок устроила диалог между опальным адмиралом Визе и крымским вице-губернатором Брагиным, залетевшим (заплывшим) в наш богоизбранный город по каким-то вице-губернаторским делам. Визе был выживший из ума старик, совершенно уверенный, что наши двадцать кораблей, пусть и действительно первоклассных, смогут надрать задницу как много о себе возомнившей немчуре, так и япошкам, из всех достижений цивилизации постигшим разве что умение писать стоя. Брагин от всех этих проблем был далёк и честно полагал, что худой мир лучше доброй ссоры. Эту мысль он и пытался донести до своего тяжелобронированного собеседника... Хамский же «Перуанец» всё доискивался подоплёки таинственного взрыва. В Рангуне располагались склады русско-японского химического концерна «Шика», и анонимный автор утверждал, что именно там, на складах, и произошёл невиданной силы взрыв — то ли с целью сокрытия налогов, то ли во избавление от ревизоров...
Белый открытый «опель» мелькнул между платанами, потом сдал задним ходом и остановился. Тедди выпрыгнул, не открывая дверцы, потом церемонно, с поклоном, вывел за ручку Зойку. На Зойке были белая шляпа и белые перчатки до локтей, но при этом зеленоватая растянутая майка, вытертые до белизны замшевые брючки и бесформенные босоножки из перепутанных ремешков и верёвочек. Они скисшей от смеха походочкой, спотыкаясь о ступеньки и друг о дружку, поднялись в кофейню и бухнулись за мой столик, источая запах моря. Для них тут же появились два высоких стакана с лимонной водой со льдом. Кофе ни Тедди, ни Зойка не пили по каким-то не понятным мне соображениям. Волосы обоих были всё ещё мокрые. Купаться они ездили куда-то за Йеди Куле, в Шварцфелс, теперь — Чёрные Скалы. При русских всё должно существовать во множестве. Я там ни разу не был. Прежде это был добропорядочный немецкий семейный курорт. Теперь его облюбовали гемы и падлы. Раньше мне там было нечего делать, а теперь — противно. Тедди же с Зойкой получают какое-то своё удовольствие, крутясь меж ними, грязными и презрительными. Смешно получилось и сейчас... и они взахлёб рассказали, изображая в лицах, как какое-то несчастное семейство сунулось по старой памяти на курорт и как они в ужасе, теряя чемоданы, ловили такси, чтоб поскорее убраться из этого подобия ада. Тедди довёз их до Йеди Куле и оставил у дверей пансионата мадам Атанасовой. Новые впечатления бюргерам будут гарантированы...
— Зря ты так, — сказал я. — Плохого они тебе ничего не сделали.
— Им там тоже ничего плохого не сделают, — пожал он бронзовыми плечами. — Будет просто смешно, и всё. В конце концов, после снимут комнату.
— Жалко, ты их не видел, — сказала Зойка, сгребая волосы на лоб и потом резким движением головы перекидывая их назад. — Тумбочки. И он, и она. И детки у них точно такие же, только поменьше. Тупые тумбочки.
Глаза её будто бы чуть косили, и смотрела она поэтому не совсем на меня. Даже в этом она стала похожа на Тедди.
— Марик приехал, — сказал Тедди.
— На хомяка стал похож, — сказала Зойка. — Щёки вот такие. — Она показала. — И глазки не открываются. Здоровается вот так... — Она протянула два пальца с непередаваемым выражением вселенской скуки на лице. С такой гримасой, наверное, патриарх Никодим выслушивал бы исповедь старой больной церковной мыши.
— Я вдруг растерялся, — Тедди почесал за ухом, — а она знаешь как ответила? Во. — И он протянул вытянутый средний палец.
— Этот хренчик будто яйцо прищемил на званом балу, — засмеялась Зойка. — Надулся ещё больше...
Марик (но не Марк, как можно подумать, а Марлен) был нашим с Тедди одноклассником. В прошлом году на него внезапно свалилось многомиллионное наследство. Произошло это так: отец его, работавший инженером в нашем университете и увлекавшийся составлением головоломок, неожиданно для себя пробился в финал видеоигры «Остров сокровищ» и выиграл было даже главный приз, но рискнул на ультима-гейм и проигрался в пух и прах. Тем бы всё и кончилось, но, на его беду, в этот день какая-то страховая компания проводила рекламную акцию. Беднягу в рекламных целях застраховали от проигрыша, и вместо приза (это была семейная поездка в Кению) он получил пятьдесят миллионов рублей — но не спешите радоваться... в виде страхового полиса! Это транслировалось на всю страну. Два месяца спустя отец был тяжело ранен в какой-то шальной бандитской перестрелке — вместе с дюжиной таких же случайных прохожих — и умер по дороге на операционный стол. Ещё через два месяца младшего сына похитили и запросили выкуп: тридцать миллионов. То есть почти всё, что осталось после уплаты налогов. Переговоры тянулись неделю. Сошлись на восемнадцати. В момент передачи денег бандиты были частью захвачены полицией, частью перебиты — но оказалось, что брат Марика уже давно мёртв. Мать, не вынеся всего этого, вскоре тоже умерла, а вот Марик... даже как-то не очень расстроился. Теперь у него была квартира на Невском — целый этаж, свой самолёт, полный гараж автомобилей... и доходили слухи, что занимается он не самыми честными делами. Но, в конце концов, это его проблемы...
— Ну что, едем? — Тедди покрутил на пальце ключи.
Я оставил на столе два железных полтинника, один простой, а один с изображением Петра Первого и его знаменитого ботика, прощально помахал господину Хачику, который в ожидании клиентов мерно крутил ручку кофемолки, и мы направились к машине. Зойка шла впереди. Сколько я её знаю, и всё не могу понять — что же такое особенное есть в её походке. Вроде бы ничего нет, а вот... Возле машины крутились турецкие ребятишки — охрана. Тедди выдал им несколько медяков. Мы сели и поехали.
Надо отдать немцам должное: когда Турция была протекторатом, а Константинополь — Стамбулом, они старались как можно меньше изменять лицо старого города, Истамбула, настаивая лишь (правда, очень жёстко) на введении германского уровня санитарии, заставляя хорошо мостить дороги да исподволь навязывая туркам европейский стиль жилища. Вот эти узкие улочки, над которыми нет неба, потому что вторые этажи почти смыкаются над головой — они вовсе не предназначены для поездок на автомобилях, нет. Это место для неспешных прогулок и продолжительных бесед. Здесь роскошь неброска. Знаменитый на полмира ресторан может скрываться за такой вот невзрачной витриной, как мелькнула только что слева. Вечерами сюда подъезжают во множестве «Алмазы» и «мерседес-бенцы»... Дома, похожие бог знает на что, только не на дворцы, могут скрывать — и скрывают — за своими стенами шикарные квартиры, зачастую на два-три этажа, с внутренними двориками и фонтанами. Богатые турки, в отличие от богатых европейцев, не стремятся почему-то за город. Впрочем, богатые европейцы из Константинополя тоже не стремятся. В окрестностях, конечно, есть виллы, но их куда меньше, чем вокруг той же Москвы...
Мы обогнули мечеть Хаджи Байрам и, потомившись недолго в пробке, выбрались на проспект Согласия (ещё не так давно Шпеерштрассе). Вообще-то выезд с левым поворотом на него был через туннель, но туннель последние годы регулярно заливало, и с этим никак не могли справиться. Вот и сейчас: толстый усатый турецкий полицейский в фуражке с лакированным козырьком и высокой тульей (я однажды ознакомился с устройством такой фуражки: там пружины, распорки, вата... только за ежедневное ношение на голове такого механизма человеку положена ранняя пенсия) с неимоверной скоростью и чёткостью крутился сам и крутил жезлом, пропуская, направляя и отсекая. Как назло, нас он остановил надолго, пропуская к Айя-Софии какой-то официальный кортеж: мотоциклисты, открытый лимузин, закрытый лимузин и микроавтобус. Я сидел и смотрел на мечеть, открывающуюся как раз в перспективе проспекта, между рядами разросшихся магнолий. Не люблю магнолии — за их жирные наглые цветы с тошнотворным запахом. Но сейчас даже они казались не такими уж противными...
Мы наконец тронулись, повернули налево, и я оглянулся. Купола сияли. Ну почему я не мусульманин?.. Уже десять лет православные пытаются уговорить муфтиев вернуть храм. Но муфтии на это не идут, да и опять же — с чего бы?
Тедди вёл машину небыстро, в правом ряду, чтобы с Зойки не снесло её безумную шляпу. Левой рукой Зойка придерживала заполаскивающие поля, а правой приветствовала прохожих. Ей кланялись в ответ.
До университета такой езды было минут сорок. Первыми занятиями у нас были лабораторные штудии, явка на них вольная. Лекции будут только в час дня. В три мы можем быть свободны. Я широко раскинулся на сиденье и попытался расслабиться. Но расслабиться у меня не получалось уже давно.

Год 1991. Игорь

06. 06. Около 14 час.
Станция Варгаши. Государственная граница

Всё, хватит с меня японской техники: неделю назад купил часы, а минутная стрелка уже отклепалась от оси и показывает не время, а направление к центру Земли — то, что меня сегодня интересует меньше всего. В конце концов, почему инженер, пусть даже на государственной службе, не может себе позволить приличные часы? Допустим, не швейцарские. Жирновато. Допустим, «Адлер»... За окном вагона справа налево прокатился лязг буферов: наверное, к «Империуму» прицепили локомотив. Конечно, «Империум» не может отклоняться от графика. А мы, конечно, можем... Очень одинаковые японцы, стоявшие под навесами у вагонов, заторопились по своим местам. Чёрно-белые японцы — чёрные пиджаки, белые брюки — садились в чёрно-белые вагоны «Империума», экспресса Пхеньян — Томск — Берлин — Лондон, единственного поезда, проходящего по землям всех четырёх великих держав... что-то в этом мне показалось не то забавным, не то символичным — скорее всего, показалось: от скуки, — но додумать я не успел, потому что тихая музычка из репродуктора прервалась, и милый голосок — я так и видел эту белокурую голубоглазую девочку с кукольным ротиком и пышным бантом на голове — сначала по-немецки, а потом по-русски произнёс: по настоянию пограничной стражи досмотр вагонов продлён, уважаемым господам пассажирам, следующим до станций Курган, Каменецк-Уральский и Екатеринбург, компания приносит свои извинения, компенсацию они могут получить в кассах вокзала в удобное для них время; после Екатеринбурга график движения будет восстановлен. Так... продлён досмотр... Я машинально посмотрел на часы, а потом хлопнул их об стол. Приедем в Курган — куплю новые. Куплю «Адлер» — назло Командору. Решено. Так и сделаю.
Но который же час? Я откатил дверь и выглянул в коридор. За окном спиной ко мне стоял часовой-пограничник в блестящей от дождя чёрной накидке. От купе проводника медленно шёл бан-полицай — шёл, заложив руки за спину и разглядывая через окна что-то на перроне. Увидев меня, он чуть ускорил шаг и положил правую руку на ремень рядом с кобурой.
— Герр офицер, — со сладкой улыбочкой заторопился я по-немецки, — не могли бы вы сказать, что произошло и который час? Я спал, и вот...
— Четырнадцать двадцать две, — ответил он. — А что произошло, не знаю. Пограничники что-то ищут. Наверное, опять кто-то пошутил насчёт бомбы в багаже. Идиоты.
— Часто так шутят?
— Бывает... А у вас что, часы остановились?
— Сломались. Брак. Купил — дешёвые... недели не проносил.
— Японское дерьмо. — Он издали, спрятав руки за спину, взглянул на мои часы. — Консервы у них вкусные и фарфор хороший, а механизмы делать не могут.
— Ну, на Островах-то делают, — возразил я. — Только и стоят они хороших денег. А это — из Континентальной...
— Вам, конечно, видней, это вы с ними друзья, — сказал полицай. — Только, на мой взгляд, лучше немецкой техники всё равно не найдёшь. Не потому что я шовинист — из личного опыта...
Хлопнула дверь тамбура, загремели по железу сапоги. Мой собеседник сделал шаг назад и подтянулся, готовый рапортовать начальству. Дверь я задвинул не до конца, оставил щель, чтобы слышать, что происходит, — но фиг: вошёл и вытянулся в струнку, отдавая честь, лейтенант пограничной стражи.
— Валинецкий Игорь Зденович, гражданин Сибири, из Томска, инженер, направляетесь в Москву по делам государственной компании «СПРТ»?
— Именно так, — сказал я.
— Пожалуйста, ещё раз предъявите паспорт и вещи для повторного досмотра.
— Пожалуйста.
— Поскольку в вашем теле работает ядерный реактор, предъявите нагрудный знак, медальон и браслет.
Я показал браслет, расстегнул рубашку и продемонстрировал медальон. Лейтенант сверил номера с тем, что записано в паспорте, кивнул.
— Спасибо. Откройте чемодан.
— Что именно вас интересует?
— Простите, это тайна.
Он прошёлся интроскопом по стенкам, крышке и дну моего чемодана, похлопал руками по дорожной сумке, показал на раухер:
— Прошу вас, продемонстрируйте работу аппарата.
Я вывел на экран схему интерференции полей в блоке «Пирмазенс» и показал, как меняется картина с ростом нагрузки. Лейтенант был удовлетворён.
— Благодарю вас, — сказал он. — Приношу извинения за беспокойство. Это делается в целях вашей безопасности.
— Долго мы ещё простоим?
— Не больше часа.
Он вышел и через несколько минут вернулся.
— Герр инженер, не согласитесь ли вы принять попутчика?
Мне показалось, что он подмигнул.
— Главное, чтобы согласился попутчик. — Я постучал ногтем по нагрудному знаку.
— Фрау без предрассудков, — сказал лейтенант.
И вошла фрау. Я почувствовал, что встаю. За спиной фрау маячил солдат с чемоданом.
Очень мило... с вашей стороны... лейтенант. Фрау походила на француженку: короткая стрижка, с прищуром глаза, высокие скулы, чуть втянутые щёки. Стройна. Необычные, ломкие движения. Я не стесню?.. Что вы, разумеется, нет. Семья с двумя детьми, очень просили... Располагайтесь, пожалуйста... мне выйти? На секунду, не больше. Вас предупредили относительно этого (напрягаю грудную мышцу, значок уезжает на полметра вперёд)? Да-да, ничего особенного, я не боюсь. Замечательно...
Замечательно.
В коридоре я прижался лбом к холодному стеклу. Сердце работало во втором режиме: сто ударов в минуту. Что-то рановато начинается операция... похоже, что наши друзья из гепо нервничают. И без помощи раухера я мог с полной уверенностью сказать, что фрау эта имеется в нашей картотеке. Номер Р-147, «Роза», агент-наблюдатель высшего класса. Обычно работает на ближневосточном и туранском направлениях. Свободно владеет арабским и фарси. Сексуально притягательна для мужчин восточного типа...
— Входите, можно.
Когда она пришла, на ней был клетчатый твидовый костюм. Теперь она натянула брючки из тёмно-красной замши и облегающий чёрный свитер. Ай-яй-яй, какая откровенная фронтальная атака. Разве же так должен поступать агент-наблюдатель высшего класса? Но, главное — зачем? Я что, похож на арабского террориста? Нескладуха. Ладно, разберёмся по ходу дела...
— Позвольте представиться: инженер Игорь Валинецкий. — Я вспомнил, наконец, что мы не знакомы.
— Криста Лауэр, — протянула она руку. — Переводчик-синхронист. Вы из Сибири?
— Да, из Томска...
Рука у неё была сухая, нервная. Я приложился губами к запястью и удивился, что меня не ударило током.
— Я была в вашем Томске, — сказала она. — Красивый город. И чистый. Но уж очень похож на американские города.
— В Америке вы тоже были?
— Дважды. В восьмидесятом и восемьдесят восьмом. В августе. Сплошные восьмёрки. Смешно, правда?
— Неимоверно. А с какого языка вы синхронно переводите?
— С арабского.
— О!
— Не похоже, правда? Никто не верит. А ведь арабский — очень простой язык. Очень красивый. Хотите, я вам стихи почитаю?
— Секунду, — сказал я. — Пойду шепну пару слов проводнику.
Коридор был пуст: законопослушные граждане обеих стран близко к сердцу приняли просьбу не выходить из купе без крайней на то необходимости. Проводник, подперев щёку, грустно смотрел в окно. Дождь не кончался.
— Что желает герр инженер? — вскочил он мне навстречу. Забавно: по нашу сторону границы он спрашивал: «Чего изволите?» — а по эту, хоть и говорил по-русски, фразу строил на немецкий манер.
— Две чашки очень хорошего чая и бутерброды с сёмгой.
— Пирожные?..
— И пирожные, да.
— Пять минут.
На обратном пути я вдруг сообразил, что именно привлекало за окном внимание моего собеседника-полицая и что я видел сам, но за размышлениями о качествах и статях агента Р-147 просто не пропустил в сознание. На мокром асфальте перрона проступили нанесённые трафаретным способом силуэтные портреты «самарской четверки»: Сталина, Молотова, Ворошилова и Берии; силуэты наезжали один на другой, и получалась гордая шеренга — так когда-то изображали казнённых декабристов, а потом — Маркса — Энгельса — Ленина — Сталина. «...ет единная ро...» — видны были буквы. У патриотов почему-то всегда нелады с родным языком. Это подметил ещё Ларошфуко, только выразился как-то закомелисто. Или это был Паскаль? Блез. Паскаль Блез и Блез Паскаль — это два разных человека. Или Вольтер. Лишивший невинности Жанну д'Арк. Мне вдруг стало тоскливо: последний раз по-настоящему, для души, я читал лет пять назад. С тех пор — только для ума. Для дела. Даже в отпуске — для ума. Даже в Гвоздево, в зоне психологической разгрузки, где можно всё — даже там я не читал ничего постороннего, хотя именно об этом, о постороннем, я мечтал на акциях, особенно если приходилось лежать в ледяной грязи или проходить по сто километров в день — мечтал выйти утром на веранду или на плоскую крышу, сесть в плетёное кресло, взять в руки книгу — не какую-то конкретную, а просто очень хорошую книгу — и читать медленно, с наслаждением, потягивая чай из тонкой, нежной, как розовый лепесток, чашки, и тихая японочка или кореяночка, неслышно подходя, будет наполнять эту чашку... никогда этого не получалось, хотя и японочки, и кореяночки были, но вместо чая пили коньяк, а до книг так и не доходило совсем.
Пока я отсутствовал, Р-147 времени не теряла: на столе уже красовались осургученная бутылка «Саян-туй» и два фиолетовых дорожных бокала из «неуничтожимого стекла». Сама фрау размышляла над открытым клетчатым чемоданом — тем, что поменьше.
— Как вы считаете, — подняла она на меня глаза, — это подходит к?.. — Она кивнула на бутылку. В руке у неё была коробка орехового печенья «Таёжное».
— Абсолютно не подходит, — сказал я. — Более того, и бутылка эта не подходит к ситуации... — Я взял бутылку в руки и посмотрел на сургуч. — «Золотая печать», ничего себе! Рублей сто двадцать отдали?
— Сто пятьдесят.
— В магазине Семёнова на углу Авиаторов и Денисюка?
— Нет, в Петропавловске на вокзале. Я же еду из Петропавловска.
— А мне показалось, я видел вас раньше... впрочем, не смею настаивать.
— Возможно, кто-то похож?..
— Я спал всю дорогу. Должно быть, вы мне приснились. Так вот, «Золотую печать» следует вскрывать и пить в кругу старых друзей, причём не в чистом виде, а добавляя понемногу в очень хоро

Оставьте ваш отзыв


HTML не поддерживается, можно использовать BB-коды, как на форумах [b] [i] [u] [s]

Моя оценка:   Чтобы оценить книгу, необходима авторизация

Отзывы читателей