Категории
Жанры
ТОП АВТОРОВ
ПОСЛЕДНИЕ ОТЗЫВЫ  » 
Главная » Мистика, Попаданцы, Ужасы, Фэнтези » Клинок инквизиции
Диана Удовиченко: Клинок инквизиции
Электронная книга

Клинок инквизиции

Автор: Диана Удовиченко
Категория: Фантастика
Серия: Междумирье книга #1
Жанр: Мистика, Попаданцы, Ужасы, Фэнтези
Опубликовано: 12-06-2016 в 21:02
Просмотров: 2036
Наличие:
ЕСТЬ
Форматы: .fb2
.epub
   
Цена: 100 руб.   
КУПИТЬ
  • Аннотация
  • Отрывок для ознакомления
  • Отзывы (1)
В написанные Дианой миры не просто погружаешься - в них ухаешь с головой. © Игорь Негатин.

«Клинок инквизиции» — настоящий готический роман, где действие происходит в средневековой Германии... Отличные средневековые декорации, напряжённый сюжет, мистика и ужасы — оторваться реально невозможно. Автор очень хорошо рисует картинку — читая эту книгу, словно смотришь кино. © Zотов.

Когда твой заклятый враг увлекается мистикой и темными практиками, следует быть осторожнее. Отправляясь на задержание опасного преступника, капитан ФСБ Данил Платонов мог ожидать чего угодно, только не путешествия в мрачное Средневековье. В маленьком германском городке процветает колдовство, лютует инквизиция и два безумных монаха пишут знаменитый «Молот ведьм». Здесь приносят в жертву младенцев, оскверняют святыни, вызывают бесов и демонов, а ночью на охоту выходит вервольф. Чтобы выжить и найти дорогу домой, придется вступить в противоборство с силами ада.
Глава 1

Дан

— Malo, nos a, libera, sed, tentationem, in… — бубнил дребезжащий голос, — inducas, nos, ne, et…

Дан медленно приходил в себя. Он лежал на чем-то твердом и холодном. Болел затылок, перед закрытыми глазами мелькали красные вспышки. Пахло воском, кровью и еще чем-то противным. Судя по шараканью ног, покашливанию, шепоткам, вокруг было немало людей.

Он не торопился открывать глаза, пытаясь восстановить в памяти предыдущие события. В первое мгновение решил, что находится в офисе Сенкевича, в потайной комнате, где случилось что-то странное. Но холод, сковавший тело, натолкнул на другую мысль. Может, он в морге? И кажется, лежит совсем голый… Приняли за мертвого? Тогда почему здесь столько народу?

— Nostris, debitoribus, dimittimus…

Голос Дану определенно не нравился, и слова тоже. Что-то они смутно напоминали…

— Tuum, nomen, sanctificetur…

Что-то липкое коснулось груди, мазнуло крест-накрест, оставив на коже вонючий след. Этого Дан уже вынести не мог. Он открыл глаза и увидел прямо над собой козлиную морду.

— Caelis, in, es, qui… — проблеял козел.

Под уродливой маской скрывался хлипкий мужичок в рясе, расшитой странными узорами. Дан лежал на чем-то вроде каменного стола. Он покосился влево: там, на стене, висело нечто настолько жуткое, что сознание отказывалось в это верить. Справа стояли угрюмые мужчины и женщины — человек двадцать — одетые как статисты из фильма о средневековом простонародье.

— Noster, Pater!{[1]} — выкрикнул мужик в рясе, и поднес к горлу Дана мясницкий нож.

— Ах ты, с-сука!

Дан перехватил руку, выкрутил, приподнялся, резко ударил по локтю. Раздался хруст, козломордый взвыл. Вскочив, Дан подхватил выпавший из его пальцев нож, изо всей силы двинул мужика рукоятью в висок. Человек рухнул на пол. Истерически вскрикнула женщина, ее вопль подхватили еще несколько тонких голосов.

Дан осматривался, ища выход. Это явно была заброшенная маленькая церковь или часовня, освещенная множеством черных свечей, которые стояли прямо на полу. Облупившиеся фрески, возле стены каменный алтарь, к нему он сейчас и прижимался спиной. Кажется, над ним еще и распятие висело, только какое-то странное — Дан смутно видел его, когда очнулся… Вспомнив об этом, он быстро обернулся — благо, люди были довольно далеко.

На стене действительно висел крест… С прибитым к нему грудным ребенком. Показалось, младенец еще дышит. Секта? Сатанисты? Дан отвернулся, больше не сдерживая холодную ярость. Теперь он точно знал, как поступит.

От группы наблюдающих отделились двое, пошли на него — высокий пузатый мужик и субтильный парнишка с кинжалом. Здоровяк что-то говорил, кажется, на немецком, и похлопывал по ладони сложенной вдвое веревкой.

Толстый двигался неторопливо, вразвалочку — явно не боялся противника. Приблизился, растопырил руки, словно для дружеских объятий. Не задумываясь, Дан прыгнул на него, пырнул в живот и с силой дернул нож вверх, вспарывая брюхо. Мужик захрипел, облил ноги Дана потоком крови, и осел, придерживая обеими руками вывалившиеся кишки. Только бы не поскользнуться, мелькнуло в голове.

Второй нападавший растерялся, испуганно задергался из стороны в сторону.

— Жри! — мясницкий нож полоснул мальчишку по горлу.

Парень упал на Дана, чужая кровь хлынула на грудь и руки. Зрители голосили. Дан отшвырнул труп и двинулся на них.

Люди попятились, потом расступились, пропуская вперед человека с мечом. Этот держался уверенно, двигался быстро и ловко. Не дожидаясь, пока он приблизится, Дан с резким выдохом метнул нож.

Лезвие глубоко вошло в глаз мечника. Человек стал медленно заваливаться назад.

— Бинго! — победно завопил Дан.

Зрители ответили испуганными криками.

Дан подскочил, вырвал у раненого меч и пошел на оставшихся, бешено скалясь и выкрикивая отрывистые маты. Абсолютно голый, залитый кровью с ног до головы, он производил на людей сокрушительное впечатление. Никому не хотелось связываться, тем более что за спиной безумца уже валялись три покойника.

Дану было плевать. Перед глазами вставал то трупик ребенка на кресте, то козломордый с занесенным ножом. Он врезался в толпу и принялся крошить направо и налево, не разбирая, кто перед ним — мужчина или женщина.

Как испуганные овцы, оставшиеся в живых побежали к выходу, толкая и давя друг друга. Дан шел за ними, размахивая мечом, и каждый взмах стоил кому-нибудь головы.

Вдруг взгляд его упал на одинокую, скорчившуюся в углу фигурку. Девчонка. Лет двенадцати на вид, босая, в простой белой рубахе на голое тело. Серебристые волосы распущены, рассыпаны по плечам. Она даже не пыталась бежать, только дрожала, всхлипывала и неотрывно смотрела на Дана. В круглых голубых глазах отражался ужас. Она настолько отличалась от сатанистов, что Дан позабыл о ярости, подошел, присел на корточки:

— Ты что здесь делаешь?

Девчонка затряслась еще сильнее, выдавила со всхлипом:

— Ich verstehe nicht…{[2]}

Опять немецкий. Да куда ж он попал-то, черт возьми? Дан с трудом наскреб в памяти несколько слов, спросил:

— Шпрехен… ты… зи русиш? Как тебя зовут? Что ты здесь делаешь?

Она затрясла белокурой головой:

— Verstehe nicht… Verstehe nicht… Töte mir nicht…{[3]}

Дан заглянул ей в лицо, помахал ладонью перед глазами. Зрачки были сужены, не реагировали на движение, и, похоже, она плохо соображала. Находилась под воздействием какого-то наркотика? Ясно было одно: девчонка никакая не сектантка, скорее всего, такая же жертва, как он сам — неудавшаяся, к счастью.

Он протянул руку:

— Вставай, пошли отсюда.

Девчонка взвизгнула, закрыла лицо ладонями, вжалась в холодную стену.

— Ну да, — вспомнил Дан, — Я ж голый, и весь в кровище… Погоди.

Сначала он снял со стены распятие, осторожно положил на алтарь, коснулся тонкой шейки ребенка. Тот не дышал. Выматерившись, Дан подошел к мертвецу с ножом в глазнице, мысленно прикинул его габариты — штаны точно коротковаты, но ничего не поделаешь. Зато плащ хорош, плотный и теплый, подбитый мехом. Только сейчас он ощутил, какой холод стоит в часовне. Тряпки остальных были изрублены или пропитались кровью. Дан сдернул с мертвой женщины передник, наскоро обтерся, потом невозмутимо раздел покойника, натянул его одежду, подпоясался. Проделывая все это, мысленно гадал, где он оказался. Ничего, кроме идиотского предположения, что его снимают в реалити-шоу, не придумалось. Но какое реалити, если труп — вот он? Уж покойников Дан повидал немало, спутать не мог. Хрен с ним, решил наконец, по ходу разберусь. Сейчас главное — свалить отсюда как можно дальше, вдруг недобитки вернутся с подмогой? Убрав меч в ножны, вернулся к девчонке, завернул ее в трофейный плащ:

— Теперь порядок? Пошли.

Она вроде бы поняла, попыталась подняться, но со стоном съехала вниз — ноги не держали. Точно опоили чем-то, решил Дан.

— Ладно, держись за шею.

Подхватил девчонку на руки — та была худенькая, почти невесомая. Застонала и обмякла, провалилась в обморок. Дан прошагал к двери, вышел на крыльцо.

Стояла глубокая ночь. На пустыре вокруг часовни горели факелы, вокруг их пламени нежно посверкивала падавшая с неба холодная морось. Шумела толпа — женщины в длинных платьях, теплых накидках и чепцах, мужчины в замызганных серых плащах. Все смотрели недобро, с угрозой. В свете факелов Дан заметил недорезанных сектантов: их связали, каждого держали по два человека. Судя по избитым физиономиям, уродам неплохо досталось — причем без скидки на пол и возраст.

К Дану тут же бросилась немолодая худощавая женщина, вцепилась в девчонку, заголосила:

— Martha, mein Tochter! Sie ist tot!{[4]}

— Sie lebt noch{[5]}, — неожиданно для себя ответил Дан, и сам удивился. Что-то словно переключилось в голове, и он стал понимать немецкий, как родной.

Мать не слышала его, гладила спутанные волосы дочери, причитая:

— Моя девочка, моя милая девочка…

— Хватай его! — раздался злобный голос из толпы. — Хватай колдуна!

Люди подступили ближе, выставляя вперед факелы, точно хотели сжечь его прямо сейчас. С такой оравой не справиться, подумал Дан. Еще девчонка на руках… Но тут она открыла глаза и прошептала:

— Мама…

Женщина зарыдала еще отчаяннее, и принялась покрывать ее поцелуями лицо.

— Он меня спас от колдунов, — тихо проговорила девочка, указывая на Дана.

Мать рухнула на колени:

— Ангел! Он ангел! Посланник божий!

Толпа зашумела сильнее. Дан оглядывал лица — угрюмые, испуганные, недоверчивые, удивленные… Вдруг он столкнулся взглядом с седоволосым человеком лет пятидесяти. Дан был уверен, что не знает его, но глаза… Он торопливо передал девочку на попечение матери, а сам двинулся в толпу. Люди расступались — кто почтительно, кто опасливо. Дан сам не знал, зачем ему этот человек, но что-то словно притягивало к нему. Седой, поняв его намерения, развернулся и быстро пошел прочь.

Сосредоточившись на погоне, Дан не заметил, как на пустыре появились новые люди — отряд мечников в кожаных доспехах, во главе с высоким, одетым в черное человеком. Очнулся он, лишь когда на него упала плотная сеть, и кто-то сильно ударил сзади по голове. Последнее, что Дан успел заметить — солдаты, забегавшие в часовню.

Настя

— Во имя отца, и сына, и святого духа…

Холодный металл коснулся шеи, раздался щелчок — и Настя увидела, как на пол падают длинные золотистые локоны. Ее волосы. Почему-то она стояла на коленях, покорно склонив голову… перед кем?

— Какого хрена здесь творится?

Она перехватила руку с ножницами, вывернула болевым. Прием вышел так себе, слабенький, почему-то сил не было совсем. Настя вскочила, потом уже взглянула в лицо непрошеного парикмахера. Стоявший перед нею мужчина, морщась, потирал руку. Судя по облачению, это был священник — впрочем, Настя не очень разбиралась в церковных санах. Она огляделась: просторный зал, освещенный свечами, высокие витражные окна, алтарь с иконами, статуя Богородицы — точно, храм. Половину зала занимали два ряда каменных скамей. На первой сидели женщины в строгих серых платьях и шапочках с крестами поверх белых платков. Монахини. Становилось все интереснее. Она опустила глаза и увидела, что сама облачена в белую широкую рубаху до пола.

— Was ist los mit dir, mein Kind? — спросила красивая женщина лет сорока. — Lass uns mit Tonsur weiter.{[6]}

Она говорит по-немецки, сообразила Настя.

Эта тоже была монахиня, но отличалась от остальных сестер. Властным выражением лица, более богатым одеянием.

— Nein, keine Tonsur! — выпалила Настя. — Was ist denn los hier? Wo bin ich?{[7]}

Тут же пришло осознание: она тоже говорит на немецком. Потом перед глазами все поплыло, голова закружилась, к горлу подступила тошнота. В следующую секунду недомогание прошло, зато появилась странная уверенность: она — Одиллия фон Гейкинг, девица из дворянской семьи. Это было дико и непонятно, Настя растерялась, что случалось с нею крайне редко.

— Продолжим постриг, — настаивала… аббатиса?

Это аббатиса, и ее зовут мать Анна, всплыло в памяти. Настя не знала, что думать. Сумасшествие? Раздвоение личности? Бред? Черта с два! Она, Настя Савченко, не шизофреничка какая-то. «Сенкевич!» — осенило ее. Он, скотина, что-то сделал с ними, отключил и вывез… куда? В немецкий католический монастырь-то зачем? Скорее он бы просто избавился от нее и Дана: пристрелил, и все дела. Или...

Бывший работодатель увлекался всякой чертовщиной, мистикой, да еще и гипнозом баловался, Настя это точно знала. Наверняка сейчас она находится под воздействием внушения, и все эти бабы серорясые со священником ей просто снятся…

Настя снова оттолкнула мужика, подступившего к ней с ножницами:

— Да не хочу я стричься!

Парикмахер в рясе настаивать побоялся, беспомощно оглянулся на аббатису:

— Бесноватая?..

Та нахмурилась:

— Надеюсь, что нет, отец Август. — И, уже обращаясь к Насте, строго произнесла: — Одиллия, что случилось?

Настя задумчиво хмыкнула. Самой бы сообразить, что случилось… Память, подкинувшая ей загадочные сведения, пока молчала.

— Стриги, отец Август, — сказала аббатиса. — Встань на колени, дитя.

Настя упрямо помотала головой. Сон это был или нет, в ее планы вовсе не входило расставаться с прической. Да и вообще, эти дамочки в сером ей не нравились, а уж священник с ножницами — тем более.

— Бесноватая… в нее бес вселился… — шептались монашки на скамьях.

— В карцер, — решила мать Анна. — Сестра Ортензия, сестра Ванда…

Подошли две мощные бабищи, подхватили Настю под руки, потащили к выходу. В другое время она легко расшвыряла бы теток — не зря же десять лет занималась айкидо. Но сейчас тело почему-то не слушалось, потеряло привычную гибкость и силу — как будто было чужим…

Ее вывели из храма, провели через квадратный дворик. Проволокли через полутемные галереи, мрачные, освещенные редкими факелами коридоры, и потащили вниз по длинной лестнице. Сестра Ортензия сняла факел со стены, освещала дорогу.

Только теперь Настя ощутила, какой холод стоит в монастыре. Ноги в башмаках на тонкой подошве чувствовали ледяное прикосновение каменного пола. Тело под полотняной рубахой покрылось пупырышками, соски болезненно сжались, при дыхании изо рта шел пар.

Наконец она оказалась в подвале — длинном, узком коридоре, в обе стороны которого выходили зарешеченные двери с толстыми железными засовами. Сестра Ванда отперла одну из них, с силой толкнула Настю через порог. За спиной лязгнул засов, раздались тяжелые шаги удаляющихся монахинь.

Здесь было абсолютно темно. Настя вытянула руки в стороны — справа пальцы коснулись холодного камня. Она двинулась вдоль стены на ощупь. Много времени обследование не заняло — помещение было крошечным, три шага на три. В углу под ногами зашуршало. Настя наклонилась, пощупала. Солома.

— Карцер как карцер, — проговорила она, чтобы слышать звук собственного голоса.

Сверху, словно подтверждая ее слова, глухо загудел колокол. Усевшись на соломенную подстилку, Настя обняла себя за плечи и задумалась.

Итак, Сенкевич не убил ее — уже хорошо. Загипнотизировал, внушил, что она находится в каком-то другом мире — это, конечно, плохо. Еще хуже другое: она не знает, что случилось с Даном. Его этот гад вполне мог убить — у них давние счеты.

Не киснуть, сказала себе Настя. Может, Данилка и жив. Скорее всего, Сенкевич использует их как подопытных кроликов в каком-то эксперименте.

Что из этого следует? Настя много читала о техниках гипноза и знала: под внушением человек находится в состоянии измененного сознания. Не только мозг, но и тело воспринимают гипнотический сон как реальность. Если ее убьют здесь, в вымышленном мире, она вполне может умереть и в действительности, просто сердце не выдержит шока.

— А раз так, будем выбираться, — заявила Настя в темноту. — Подстраиваться и приспосабливаться.

Она сосредоточилась, отрешилась от холода и растерянности, вытаскивая из памяти всю информацию, которую внушил ей Сенкевич. Вскоре сознание захлестнул поток сведений.

Она Одиллия, младшая и любимая дочь барона фон Гейкинг. Ее отец — один из самых богатых людей Равенсбурга. О таком городе Настя слышала впервые и даже не знала, существует ли он на самом деле. Сейчас 1485 год.

В монастыре она очутилась по собственной воле — отказалась от жениха, которого присмотрел ей заботливый отец. Настя сочувственно покивала вымышленной Одиллии: неудивительно, женишок-то втрое старше девчонки, хромой, беззубый, и воняло от него страшно. Зато богат… Одиллия же была тайно влюблена в троюродного кузена из обедневшей ветви фон Гейкингов, почти нищего, но чертовски симпатичного. Вот и решила идти в монастырь.

— От несчастной любви, значит, — пробормотала Настя. — Дура ты, девочка. Надо было с ним переспать да сбежать, авось папаша бы и смирился, и подобрел со временем…

Она продолжила рыться в воспоминаниях Одиллии. Гнев отца, ее упорство, страдания, слезы, охи, вздохи, послушничество… Сегодня должен был состояться постриг. Да, Сенкевич отлично продумал «легенду»: в памяти всплывали все новые подробности. Тепло очага в родном доме, гладкость шелковых нижних рубах, сложный рисунок вышивки, которую она так и не закончила, запах цветов из летнего сада, ярко-синие глаза ее любимого Иоганна…

Настя вызвала в памяти образ самой Одиллии. Невысокая, тоненькая, с золотистыми волосами и голубыми глазами. Белесые реснички и бровки, нежный овал лица, белая кожа, персиковый румянец, вздернутый носик, тонкие губы, безвольный подбородок… Ничего особенного, короче. Грудь маленькая, вздохнула Настя, а бедра для такого роста, наоборот, тяжеловаты. И ноги коротковаты… В общем, Одиллия проигрывала самой Насте по всем статьям.

Что еще для нее приготовил чокнутый экспериментатор? Захотелось устроить Сенкевичу сюрприз, воспротивиться заложенной программе. Только вот как? Продолжать упорствовать? Так ее в карцере сгноят — здесь это, видимо, просто. Дождаться появления монахинь, напасть на них и сбежать? Увы, она сейчас Одиллия — хрупкая барышня, сил не хватит. Что там святоши голосили о бесноватости?

Память Одиллии содержала об этом очень мало сведений. Девицу растили взаперти, не позволяли внешнему миру коснуться прелестного цветочка. Она знала только, что Равенсбург наводнен ведьмами и колдунами, они творят страшное зло, вселяя в людей бесов. Средневековье, темное время, царство суеверий, усмехнулась Настя. Однако задумалась: если монашки решат, что она бесноватая, что с ней сделают? В лучшем случае подвергнут… как это… экзорцизму и навсегда запрут в подвале, в худшем — отправят на костер.

Такой расклад Насте не понравился. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы ее приняли за одержимую. Придется демонстрировать повиновение и адекватность.

Ее внимание привлек странный всхлип. Слабый, далекий, он зародился где-то в бесконечных коридорах, нарушив привычную уже гармонию звуков подвала, состоящую из крысиного писка, шороха лапок и стука капель. Настя прислушалась. Звук повторился, теперь к нему добавились влажные шлепки, словно кто-то ступал по каменному полу мокрыми босыми ногами.

Настя ощутила резкий приступ страха. Вглядывалась в темноту, как будто могла увидеть источник загадочного шума. Вдалеке еще раз хлюпнуло, шлепнуло, потом звук сделался тише и затерялся где-то в бесконечном коридоре.

Сырая тьма словно стала осязаемой, Настя чувствовала ее кожей, как прикосновение легких, почти невесомых, бархатистых ростков плесени. Темнота касалась щек, нежно гладила пальцы, окутывала плечи влажным плащом. А потом — разродилась невнятными шепотами, проникла в уши, добралась до сознания, поселилась в мозгу, вкрадчиво лепетала на чужом языке, звала куда-то, сводила с ума…

— Нет! Нет! Пошли вон! — Настя вскочила, замахала руками, будто отгоняя навязчивых ядовитых насекомых. — Пошли!

Шепот стих. Она замерла, тяжело дыша, не понимая, что происходит, опасаясь за свой рассудок. Прислушалась. Голоса молчали.

— Вот так! — твердо сказала Настя. — Я нормальная!

До утра она дрожала на соломенной подстилке, периодически вскакивая и разминаясь, чтобы согреться. Когда монастырский колокол ударил пять раз, дверь лязгнула, открываясь, и в карцер вошла аббатиса, которую сопровождали те же две здоровенные бабищи с факелами, готовые в любой момент скрутить непокорную послушницу. Сестра Ортензия выше подняла факел, мать Анна внимательно всмотрелась в лицо девушки:

— Как ты себя чувствуешь, дитя?

— Прости, мать Анна, — пролепетала Настя. — Я поддалась греховному соблазну, — и едва слышным шепотом добавила: — Вспомнила человека, которого любила…

Аббатиса понятливо кивнула:

— Ты избавишься от вожделений плоти, дитя, призвав на помощь духовные блага. Молитва, пост, отречение от мира очистят тебя. После, на обвинительном капитуле, ты покаешься в своем грехе и получишь наказание. А сейчас ты готова принять постриг?

Настя послушно склонила голову.

Вечерний Равенсбург лежал перед ним серым невнятным пятном. С неба, взлохмаченного тучами, падали ледяные иголки редкого дождя. Сумерки сгущались, пожирали дома, деревья, мощенные камнем улочки. Редкими мутными светляками желтели в темноте освещенные окна. Их становилось меньше и меньше — горожане гасили свечи, ложились спать. Он усмехнулся. Спите спокойно, пока можете, добрые люди. Скоро ночью будет не до сна, вы станете дрожать в своих постелях, молясь, чтобы ваш дом миновала беда, а день покажется страшнее самого тяжелого кошмара. В Равенсбург идет настоящее, истинное зло.

Сенкевич

Итак, скорее всего, он в одном из германских княжеств. В толпе звучала немецкая речь, люди почти все — белобрысые. В городе тяжелые дома с маленькими окнами и остроконечными крышами, в центре возвышается ратуша с прямоугольной башней. Вюртемберг? Бранденбург? А еще здесь есть колдуны, дьяволопоклонники, инквизиторы лютуют — пятнадцатый век? Шестнадцатый? Скорее бы включилась остаточная память объекта.

Ясно одно: это точно не Флоренция 1428 года, и он, Вадим Сенкевич, не попал в тело Джованни Руччелаи, сорокалетнего богатого купца, дожившего до семидесяти пяти в роскоши и благоденствии. Тот был полноватым брюнетом, а он… Сенкевич посмотрел на руки «объекта»… да что там, на свои теперь. Так и есть: белая кожа в веснушках, рыжеватые волоски. Одежда небогатая — хорошо хоть добротная и теплая, на улице морозно… Какой уж там Руччелаи.

— Sei verflucht, du, Friedrich Berg! — заорали позади. — Verflucht sei Verräter! Dass du im Blut erstickst!{[8]}

За этими словами последовала какая-то невнятица — то ли латынь, то ли ломаный немецкий. Сенкевич оглянулся: кричал избитый мужчина, которого стражники тащили через ратушную площадь. А вот человек, погнавшийся за ним сквозь толпу, отстал. Что-то в парне было… знакомое. Взгляд. И еще странное ощущение дежавю. И тот ведь не просто так погнался, тоже узнал. Сомнений почти нет: это капитан ФСБ Данил Платонов. В неудачный «объект» он попал, конечно, привлек массу ненужного внимания. А учитывая, что неподготовлен к перемещению, наверняка скоро подставится и очутится в пыточной инквизиторов или сразу на костре. Тем лучше: не будет досаждать, фанатик мировой справедливости.

Решив, что зря зашел в центр города, Сенкевич вернулся на окраину, туда, где впервые обнаружил себя возле заброшенной часовни. Здесь было грязно и уныло, жались друг к другу ветхие домишки бедноты. Впереди показался пруд, скованный первым тонким ледком. Сенкевич добрался до него, плотнее завернулся в плащ, уселся и принялся ждать утра. Невыносимо хотелось курить. Интересно, подумал он, табак в Европу уже завезли?

Когда рассвело, проломил хрупкий лед у берега, склонился над водой. Оттуда на него смотрел немолодой человек с седой шевелюрой и крупными чертами лица.

Меня зовут Фридрих Берг, внезапно подумал Сенкевич. Я мелкий торговец, небогатый, но и не совсем нищий. Я живу в Равенсбурге, и сейчас — начало октября 1485 года от Рождества Христова. Думал он по-немецки.

Память «объекта» включилась — уже легче. Сенкевич принялся тщательно исследовать все ее закоулки, узнавая о родственниках, друзьях, знакомых Берга, о его прошлом и настоящем. Рано или поздно воспоминания о личном могут начать стираться, к тому времени нужно будет выучить все наизусть, чтобы нигде не проколоться… Итак, что делал Фридрих Берг сегодня?

Новая мысль кольнула, словно иглой: он колдун из секты дьяволопоклонников! Его поставили охранять вход в часовню, где проводился шабаш, чтобы предупредить, если вдруг появятся воины инквизиции или городская стража. Только он не предупредил. Когда прибежали разъяренные горожане во главе с матерью девчонки, предназначенной для утехи бесу, Фридрих обходил часовню. В этот самый момент в его тело и переместился Вадим Сенкевич.

Чисто инстинктивно он смешался с толпой, чем и спас себе жизнь. В дом Берга возвращаться нельзя: к сожалению, Платонов перебил не всех колдунов, теперь кто-нибудь из них обязательно сдаст Фридриха, под пытками всякий расколется. Его будут искать.

Выходит, это его там, в толпе, проклял за предательство кто-то из выживших колдунов? Ну да, Берг же стоял «на стреме» и выходит, подставил шайку. Сенкевич усмехнулся, он не верил в силу проклятий. Такие вещи могут повредить только слабым людям, тем, кто боится брошенных слов и ждет, что они сработают. А Сенкевич силен духом, его и не так еще проклинали — ничего, жив до сих пор.

Гораздо хуже, что он остался без жилья и средств к существованию. Еще погано, что табак в Европу завезут только через семь лет, а курить охота так, что уши пухнут. Как-то он этого не учел при выборе эпохи — ведь даже попади он в нужную точку пространства и времени, ситуация была бы та же. Что ж… тоже не самое страшное. Его подельникам в настоящем?.. или теперь надо говорить — в будущем?.. и капитану Платонову в инквизиторской тюрьме наверняка сейчас гораздо хуже.

Утешив себя этой мыслью, Сенкевич проверил тощий кошелек, болтавшийся на поясе. Десять серебряных пфеннигов, на шлюху хватит, да еще и останется.

Наступило утро — серое, унылое, холодное, как очаг бедняка. На улочке появились люди. Забегали грязные ребятишки, засуетились женщины. Подождав, пока отцы семейств отправятся на заработки, Сенкевич отправился к домам. Выбрал самый убогий, возле которого стояла, зевая и бесцельно глядя вокруг, полная неопрятная женщина. Детей поблизости не было видно. Сенкевич достал пфенниг, подкинул его на ладони, выразительно покосился на дверь.

Дама понимающе улыбнулась, продемонстрировав отсутствие передних зубов, поднялась, взяла монету и неторопливо пошла в дом, кокетливо повиливая бесформенным задом.

В доме было холодно, воняло прокисшей пищей и нечистотами, в стылом очаге не горел огонь. Маленькие окошки, затянутые промасленным пергаментом, плохо пропускали свет. У стены стояли грубо сколоченный стол с лавкой, в углу валялась соломенная подстилка, сверху — груда нечистого тряпья. К ней и направилась бабища. Улеглась, задрала юбку, показав покрытые синяками с потеками грязи дряблые ляжки и добавив к ароматам жилища амбре немытого тела.

Сенкевич поморщился. Нет уж, дорогая, на тебя я точно не полезу. Реалии Средневековья выглядели все менее привлекательными — ни тебе душа, ни мыла, ни эпиляции у баб...

— Встань, — жестко произнес он. — Подойди сюда.

Женщина неохотно поднялась, одернула юбку.

— Как тебя зовут?

— Эльза.

Сенкевич достал еще одну монетку:

— Смотри на пфенниг, Эльза. Смотри внимательно, не отводи взгляда.

— А ты мне его отдашь? — захихикала баба.

— Позже. Если все сделаешь, как надо. А пока молчи и слушай меня. Твои веки тяжелеют… Тебе хочется спать…

Сенкевич в совершенстве владел техниками гипноза, ему не составило труда воздействовать на Эльзу. Когда женщина расслабилась и замерла, он принялся диктовать посыл:

— Запомни: я буду жить здесь. Пока не спросят обо мне, ничего не говори. Если спросят, отвечай, что я твой кузен Фридрих из Штутгарта. А теперь, на счет «три», ты проснешься и будешь выполнять мой приказ.

Вскоре Эльза открыла глаза, как ни в чем не бывало проговорила:

— Ты голоден, братец? У меня есть немного сыра и хлеб.

— Нет. Ступай на улицу, я хочу отдохнуть.

Женщина покорно вышла. Сенкевич, преодолевая брезгливость, улегся на тряпки, заменявшие постель, принялся наблюдать за жирной мухой, которая лениво ползла по стене. Сигарету бы… Он явственно представил, как вытаскивает из пачки «Парламент», прикуривает, делает первую затяжку, вдыхая упоительно вкусный дым… Рот наполнился слюной. Сенкевич тихо выругался и, стараясь не обращать внимания на скачущих по нему блох, погрузился в размышления.

Стоило полжизни гоняться за трудами Брюса, потом несколько лет их расшифровывать и делать расчеты, чтобы в итоге оказаться не в том месте и не в то время… А он ведь так тщательно подготавливал уход! Кольцо врагов смыкалось — власти, конкуренты, люди, которым он в свое время прищемил хвост. Сенкевич отлично понимал: скрыться будет трудно. Поэтому, когда наконец сумел прочесть старинный трактат и понял, что перемещение во времени возможно, сразу принял решение. Там, в настоящем (или все же будущем?) его ничто не держало. Семьи у него не было, друзей тоже, единственная женщина, которую он любил, погибла двадцать лет назад.

Оставьте ваш отзыв


HTML не поддерживается, можно использовать BB-коды, как на форумах [b] [i] [u] [s]

Моя оценка:   Чтобы оценить книгу, необходима авторизация

Отзывы читателей

Галина Романова, 22-07-2016 в 13:04
Если коротко - это лучшее, что я читала на тему инквизиции, за исключением цикла "Конгрегация". Побольше бы таких книг.
Кстати, обычно я не читаю про "попаданцев", но ради книг Дианы Удовиченко отступила от этого правила. И не жалею.